Эстетика распада. Киберпространство и человек на краю фаусина - Олег Деррунда

жилых владений. Они обнаруживаются за миражом одномоментного превращения, в редком случае инициированного властным распоряжением, из пригодной для жизни и иного практического использования постройки в несовместимую с сегодняшним днем ветошь. Мы узнаем их в заброшенных, оставленных на долгий срок зданиях, что изношены не столько применением, сколько временем. Пожалуй, везде главенствуют два мотива: выход за пределы городского Умвельта (нас интересует он, но можно взять шире – любого заселенного Умвельта) и введение мирового времени.

Руина часто начинается где-то внизу. Она тянется из-под земли, песка, трясины и воды, возникает посреди густой поросли кустарника, мха и травы, что норовили сложиться в новый слой почвы, она лежит ниже уровня асфальта и телекоммуникационных проводов, ускользая от рассекающей землю ладони города. На тех руинах, что только стали осознаваться людьми в новом статусе, копятся и покоятся слои пыли, грязи, листьев. Покинутые архитектурные выдумки придавливаются, увязая в разлетающихся кусочках мира, что оседают на землю, в гуще ветра подрезая тянущиеся ввысь глыбы материи и уводя их осколки в котел времен.

Экспансия городов ярко заявляет о себе в судьбе руин. Города растут и вовлекают почти все, но их рост – это не только неизменное прибытие нового, это, в том числе, реакции на собственное старение. Они вплетают в личную морфологию наследие прошлого, причудливую аллюзию на вечность: руины есть только как руины, начиная с момента утраты связи с людьми и бытом, придающим им смысл, и пребывая в этом состоянии вплоть до полного истлевания, слияния с Природой или возвращения в лоно цивилизации. Причем стремятся они к Природе естественной – к чистой материи, способной стать чем угодно. Идеальному городу – как идеальной фантазии о приручении Природы – принадлежит мечта о неуязвимости, спасающей от ига времени.

Подобно подходу к рассуждениям о человеке с концептом tabula rasa в руках мы можем говорить о совершенном городе как о месте и инстанции, свободных от тенет переменчивой Природы. Как об избавленных от примесей обычного течения времени. Прошлое в таком проекте отсекается точно рудимент. Оно препятствует целеустремленному движению параллельно движению естественного мира и мешает твердой артикуляции современности, возвращая к себе, озадачивая выбором. Красота утопии созвучна расхожим соображениям о месте человека в обществе, берущим начало в Ренессансе. Иметь вес среди людей, среди раскинутых по городу гаваней смыслов, – значит быть деятельным и активным, востребованным элементом коллективной жизни. Потеря функциональности или вписанности в существование городского субъекта, таким образом, вычеркивает шанс на присутствие в идеальном мире. В действительности никакое завершенное состояние невозможно и волнительная линия смыслов обречена быть не более чем тревожным внутренним городом, стимулирующим приносить больше пользы. Немыслимо представить себе навсегда и в полной мере состоявшийся город. В нем неизменно найдется место «скорости», духу XX–XXI вв., заодно – кратности, умножению и комбинаторике, основным принципам постмодерна, порождающим смысл. С совершенствованием технологий все, составляющее техническую природу, беспрестанно устаревает. От того новые формы продолжат накладываться на старые, иногда игнорируя их или бескомпромиссно поглощая при расширении города не столько горизонтально, сколько вертикально. Руины в постмодерне – только грань многоликой фигуры города, содержащей в своем сущем фрагментарность. Эхо чего-то прежнего, в котором вопреки многому живет не доведенный до конца сюжет из прошлого.

Наброшенный на поверхность земли покров города рассекается руиной. Она встревает в него, пронзая подобно напоминанию о том, что вынесено за скобки городского Умвельта. Порой на это гетерогенное явление накидывается гомогенизирующая сила городского пространства, переоборудующая открывшуюся рану или консервирующая ее. Тем не менее момент явленности руины – момент символической трансгрессии фрагмента города и истории в иное символическое измерение. Неудобство идеологического компромисса.

Руина демонстрирует два плана бытия. Во-первых, порядок материи, что распадается, возвращаясь к изначальному состоянию, когда предстоит реконфигурация в новой форме ввиду энтропии и физического преображения по воле случая и по законам природы. Во-вторых, порядок смыслов, реорганизующих ее положение в поле видимого и воспринимаемого, перерабатывающих явленность исходного объекта в ней.

У руины наравне с прочими физическими предметами есть базовые геометрические и материальные признаки, увязываемые с ее присутствием. Для их обозначения сыщется масса слов. Толщина, глубина, высота, длина, ширина и так далее. Понятия, привлекаемые для описания пространственных свойств, вполне могут спутаться в пригоршне смотрящего и измеряющего, озадачив проблемой реконструкции образа, излагаемого в цифрах. Верх, низ, внутренняя часть и внешняя – направление протяженности отдельных элементов может стать неясным ввиду вовлеченности в процесс распада. Воздействие продолжительного пребывания в кондиции, трансформирующей нечто в руину, инкрустирует историю присутствия этого нечто чередой внезапных изменений, впоследствии обозначаемых как парадокс утраты и сохранения прошлого: как линию излома и устойчивость прошлого или убывающего.

Нам знакомо внутреннее чувство времени, которое резонирует с изменениями мира: мы обращаем внимание на рассвет и закат, на смену времен года, отмечаем перестановки планет и приливы с отливами, синхронизируя их с нашей моделью идущих секунд. Действительности не чужда цикличность, что метафорически дает и отнимает, разоблачаемая людьми и исследуемая с точки зрения организующих ее сил. Однако город позволяет создать другой режим времени, давая внутри и отнимая извне. Доктрина городского времени зиждется на принципе беспрестанной активности, где смена времен – это смена фаз и областей активности, когда на место еще недавно бодрствующих людей заступают другие, а где-то линия рутины продолжается техникой. Время города синхронизирует человека с собственной внутренней пульсацией времени, в обстоятельствах которого неживое живет. Каркас города дает человеку на свое усмотрение распорядиться материей, атомами и элементами периодической таблицы – всем, что есть в обычной природе, – и пересобрать их, покидая плоскость природы с обычным временем. Такой взгляд подталкивает меня видеть в природе циркуляцию времени. Любое изменение, событие становления, маркирующие время как динамику и процессуальность, возвращается в лоно природы. Они вообще есть как ее компонент, чистый от примесей абстракции и неотделимый от общего. Город развивает стремление человека быть сверх себя, соответственно, ведет к превосходству над природой, неизбежно идя из нее от нее. Физические законы в нем – концептуализируемые силы и величины, которые используются и которым сопротивляются. Время в нем – показатель существования, посягающего на новое и будущее. Здесь «существовать» значит только «быть», отчего небытие и смерть перерабатываются в новые идеи, растворяющие предстоящее при взгляде в прошлое и будущее, предстоящее как исток из отсутствия и потенции, еще – как растворение.

Нить времени, что свершается, лучше всего чувствуется там, где она переходит в небытие, больше походя на фитиль с выраженным тактом движения истлевающего, и его движение запечатлевает мир. У нити не прямая фактура, потому как при горении на ней появляются всполохи, в