Эстетика распада. Киберпространство и человек на краю фаусина - Олег Деррунда

индивидуальности (скажем, в униформе, соответствующей локации), а другое дело – помнить о широкой вариативности ролей, наблюдая людей в публичных зонах, где они предстают в неопределенном амплуа. Традиционным обществам свойственна унифицированная модель для декодирования внешнего вида, манер, речи, что помогает достичь ясного представления о ряде характеристик воспринимаемого человека и легко отличить чужака от своего, а в кругу своих – дислоцировать себя. В новейшем обществе априорных черт значительно меньше, а гибкость репрезентативных стратегий разрешает быть хамелеоном, по-разному обозначающим себя и свое присутствие в разных реальностях. Рост города приводит к дифференциации городского пространства. Это следствие и интенсивного потребления во всех сферах, денежного и товарного обращения, а также – стабильно проводимой реконструкции социальных реальностей, адаптирующихся под инновации и подтягивающих за собой личности, которым открываются новые культурные горизонты.

Одиночество посреди естественной Природы – это одиночество вне общества перед лицом породившей действительности. Одиночество в городе – одиночество перед лицом Другого, в акте сопоставления с которым через референтные группы, типологизацию, etc. конструируется личность. Личина горожанина предоставляет способ многомерного существования и доступности Другим. Эта идентичность – гарант коммуникации и связи даже при закрытом образе жизни, но наиболее структурированными и постоянными каналами кодов, атрибутируемых личности, становятся институциональные магистрали поставки информации в плоскости значения для города или государства. Прочие же течения знаков и смыслов, кодифицирующих персону, вполне могут дезориентировать в рамках межличностного взаимодействия. Одиночество естественной Природы дислоцирует субъекта в бытии в целом, новое городское одиночество – внутренняя атопическая локация, заданная локусом мышления и восприятия.

Анонимность как транспонированное во взгляд Другого одиночество субъекта – иное повседневности, обещающей преобладание привычного. Повседневности присуще подталкивать человека рассматривать ее в качестве объекта, где данность – данность в обладании. То есть как «нашу повседневность», камертон нашего ритма жизни. Но она «ничья» и все же – чья-то.

Руины и жажда ренессанса

Повседневность как явление, диагностирующее срез действительности и течения времени, можно рассмотреть в качестве торжества порядка. Торжество бесконечных повторений, реанимирующих в многократности итераций исходный уклад модели при помощи обработки прибывающих ресурсов. Иллюзия победившей стабильности сильна. Она различима нами в доминантах практик и в ядре смыслов, организующих вокруг себя циркуляцию сил и внимания. Но повседневность не становится определяющей чертой всего мира. Ее приют – обитаемый людьми оазис, огороженный от вредоносного притока контингентного. Тем не менее повседневности, являющейся суммой актуализированного, приходится взаимодействовать с иным для той среды, где она развернута, чей потенциал в удерживаемом ей равновесии эксплицированного она реализует. К иному можно отнести празднества, нарушающие привычный ход вещей, к нему можно приписать отдельные экосистемы, находящиеся внутри города.

Первый случай я проиллюстрирую военным парадом, сводящим воедино противоречивые смыслы. Город можно позиционировать как систему общественной жизни, оберегающую себя в материальном и умозрительном планах. Силовые ведомства, коммунальные и прочие службы, следящие за исправным функционированием физических компонентов города, сама организация города, учитывающая потенциальные необходимости разрешения экстренных ситуаций вроде терактов, военных действий, происшествий иного рода, – все нацелено на сохранение системы как минимум с перспективой ее поэтапного вещественного и функционального восстановления. В ней при условиях коммеративного или другого действа тем не менее могут оказаться устройства, чье предназначение – в разрушении, включая разрушение ради защиты и предотвращения. Аффордансы такой техники легко выводятся из категории и природы механизмов, которые оказываются в пределах городского пространства, на время преображая его и ломая режим ненаблюдаемости деталей, задаваемый повседневностью.

Вторая группа сценариев охватывает постоянно присутствующие в городской черте материальные экосистемы. Они вписаны в город, наблюдаемы в нем и все равно содержат габитус, отличающий их от прочих объектов урбанистической среды. Речь идет о локациях, имеющих материальное воплощение и не задействованных в типовых практиках городской жизни, нацеленных на интенсификацию. Парки, скверы, объекты культурного наследия, руины.

Их принадлежность городу зачастую безусловна и очевидна. Через них легко могут быть протянуты провода и кабели, их составные части и внешний вид могут добросовестно и бережно поддерживаться специальными службами, через них или рядом с ними могут пролегать ежедневные маршруты горожан. Вписанность в город влияет на их состояние, но ей приходится учитывать их самобытность, выделяющую среди прочих фигуративных единиц, координирующих стандартные экономические, политические циркуляции людей. Город сотворен для людей, однако куда честнее то, что он сотворен для эпифеномена материального сближения – для общества. Пространства и объекты, отнесенные ко второму сценарию, на мой взгляд, содержат иное и артикулируют иное. Они предполагают излом типичного и повседневного, в них угадывается роль контрапункта, ритмическая прерогатива которого – артикуляция ранее охарактеризованного одиночества.

Негативные коннотации, собирающиеся у лейтмотива меланхолии, здесь не являются основополагающими. Это ассоциации, закрывающие функционально первостепенные идеи: идеи уединения, созерцания и рефлексии. Потому следует сосредоточиться на одиночестве как артикуляции «Я», подводящей к созерцанию и вводящей паузы в процесс пребывания в модусе повседневности.

Я не упускаю из виду, что рутина чьей-либо жизни может включать ежедневное посещение старинного особняка или жизнь и работу в его стенах, прогулки в парке или труд там. Рассуждения строятся вокруг образа глобальной повседневности, преобразующей круговорот людей в упорядоченное взаимодействие, влекущей инстанции, что распоряжается субъектом и не оставляет наедине с собой, так как в полной мере не регулируется им. Кроме того, профессиональная занятость всегда затеняет прочие смыслы, опосредуя их теми, что конструируют настроенность для взаимодействия. Наконец, вольное вплетение в свою жизнь данных сред вводит их в качестве индивидуальной рутины, сознательно заданного параметра быта, вполне способного нести в себе интенцию регулярно актуализировать специфический пласт значений.

Их специфика, на мой взгляд, в потенциале быть прекарным ассамбляжем, реконфигурирующим опыт присутствия в городском пространстве. Данное иное, если задуматься, более человечно, чем прочие величины и атрибуты города. Их человечность – это человечность единичного объекта. По своему статусу они близки заповедным зонам, каждая из которых выглядит как место краткого пребывания человека. Суммировавшись, они могли бы образовать вполне понятную среду с постепенно насаждаемой поверх них конфигурацией, приемлемой для общества. Тем не менее у них имеется резистентность к полной ассимиляции, соответственно, резистентность и к исчезновению. Пожалуй, названная резистентность исключительно проявляется в природе руин, стабилизированного или законсервированного материального объекта, который на уровне абстракции внутренне однороден, но имеет распадающиеся, травмированные энтропией и временем контуры, разрушающие внешнюю идентичность. Однако, согласно моему мнению, именно они наилучшим образом выражают амбиции города, обнаженные в этой искусственно поддерживаемой ране внешней ткани, из-за которой просматривается глубинное противостояние распаду и убыванию присутствия.

Образ руины едва ли полностью сводим к фигуре разрушающегося архитектурного памятника, осыпающегося остова. Мы находим разоформляющуюся материю после катастроф и войн на месте некогда