Эстетика распада. Киберпространство и человек на краю фаусина - Олег Деррунда

На подступах к завершению модерна европейские города были многофункциональным образованием с обилием условно равноправных сфер. В противовес им можно поставить экстракт из признаков Восточных городов с гипертрофированной военно-административной функцией. Интеллектуальный ландшафт европейского мира еще располагал мощными колониальными траекториями производства и поставки знания. Контуры соприкасающихся культур и цивилизаций все четче проступали в Старом Свете, прорезая в ткани прежнего миропорядка бреши, латаемые новым. Ценность нового, экзотического, одиозных и пугающих диковинок селилась в сердцах и умах не только коллекционеров, но и обычных людей, получивших книги, газеты, фотоснимки, фильмы, которые учили представлять чужое и делали чужое не таким далеким. Темп изменений, затрагивавших как облик, так и генеалогическое древо идей, вещей, увеличивал объем наполнения повседневной жизни, а не только специфических проявлений общественных отношений. Объять все разом, представляя, что есть доступная современность, было маловозможным. Пусть модерн еще транслировал диктат европейского мира, регулировавшего селекцию нового благодаря сформированным институциональным каналам контакта с колониальным и просто иноземным миром, амбивалентное настоящее уже закладывало фундамент для амбивалентного будущего, где высшей инстанцией выступит императив глобальной современности.

Преобразующая сила пришедшего на смену модерну постмодерна такова, что раскинутые им коммуникативные сети вовлекли распростертые далеко за горизонтом ареалы людей, открывая в обновленном статусе и со множества перспектив даже самые далекие уголки земного шара. Это уже не период археологии и культурной антропологии, изымавших фрагменты чужого и привозивших экспозиции артефактов, а период активного межличностного и индивидуального контакта. Модернизация и переход в эпоху постмодерна вывели на передний план глубинные дискурсы и нарративы, сместив прежде доминантные пласты смыслов, курировавших диалоги. Однако уцелела важная канва предшествующего периода: ключевые города, столицы и значимые торговые точки, продолжили концентрировать в себе финансы, знания и культуру. Распадавшиеся колониальные империи и формировавшиеся государства порой обзаводились новыми столицами, пересматривая статус условного центра. Так появлялись или продолжали историю крупные пункты обитания людей, становившиеся метрополиями глобального мира с информационными системами, обеспечивавшими проведение информационных потоков и располагавшие сетями активного взаимодействия с прочим миром. Метрополии обыкновенно становились мегаполисами, где бурлила повседневность, заметно отличавшаяся от повседневности провинций и просто эпигонов, раскинутых по территориям стран, и связывавшая между собой поверх политических границ благодаря широким экономическим и культурным контактам.

Апофеоз новой повседневности – мегаполисы, где неустанно кипит жизнь, стремящаяся к воплощению формулы «24/7», эквивалента религиозной догмы, устанавливающей ритм жизни, в секулярном обществе прогресса. Визуальная культура обеспечивает людей легкими для считывания смыслами, цифровая среда – потоками визуально адаптированной информации, постоянно несущимися мимо и через субъекта. Искомое слово для логического продолжения поисков модерна и постмодерна – глобализация, единая смысловая ткань или ризоматичная паутина, резюмирующая принцип кратности и умножения, выводящая на уровень над-исторических и над-национальных рассуждений. Виртуальное пространство, до сих пор пребывающее в стадии развития, – основное поле сближения, помогающее связывать географически, религиозно, идеологически и иначе разобщенных людей. Великий символ современности – перифраз экспансии и открытости. И ее материальное воплощение, смысловая концентрация, разумеется, достигается не с помощью интернета, а благодаря мегаполисам, за монолитными фрагментами которых закрепляются коммуникативные средства.

Географический взгляд на мир полон методов сегментации пространства. Классические подходы данной дисциплины, базирующиеся прежде всего на комплексе естественных наук, обеспечивают материалом для дескрипции пространства и его компонентов на разных уровнях взаимодействия и, соответственно, отображения. Обыкновенно при составлении карт поселениям отводятся маленькие точки, соотносящиеся с большими зонами, с рельефом и ландшафтом, и поставленные посреди схематично изображенных лесов, водоемов, скалистых областей. Локации, где живет человек, издавна снабжались персональными картами, реконструирующими соположенность объектов. На макроуровне они сохраняли вписанность в окружающий мир, воспринимаемый как доминантный источник смыслов и факторов, обуславливавших структуру сравнительно небольшого содержания или компонентов микроуровня. Аналитические амбиции, адресованные городской среде, в течение XX века приумножили поле деятельности географии, совместив ее с гуманитарными науками и создав гуманитарную, антропологическую, культурную географии и уникальные способы рецепции вроде хорологии[9].

Мегаполис – это уникальный мир, что заселяется, а не просто инструмент или способ заселения естественного мира. Он описывается, исследуется, подобно глубоким водоемам и горам, в нем ищутся эндемики крохотных ареалов, затесавшихся в городские лабиринты, в нем придумывается уникальный фольклор. Но в каждом случае внимание исследующего или созерцающего, вслушивающегося в звуки города, направлено не на физические объекты и порядки явлений в чистом виде. Их интересуют смыслы и образы. Социальные роли, возникновение и принятие которых порождает условных эндемиков, вращающиеся в толках и слухах тревоги, перекочевывающие в городскую мифологию, организующие людей незримые русла идей и императивов, причины шума или сигналов, искусственно обозначающих случившиеся события или предвещающих их. Мы воображаем город, а он – фиксирует идеи, звуки, руководящие нами импульсы. Он фиксирует наши представления о себе и своем месте на карте, становясь совокупностью факторов, которые определяют наше мышление о себе.

Громоздкий образ мегаполиса схематично, с визионерскими интонациями передается в художественных произведениях через нарратив киберпанка. В нем акцентируется цифровая картография мегаполиса-метрополии как места, не локализованного на карте, не только машины роста, но порта, собирателя и производителя информации и знания, что приобретаются в обмен на место для их носителя: сервера, жесткого диска, книги или человека. Основная организующая инстанция в нем – экономическая деятельность, определяющая взаимоотношения между людьми и отношение к объектам. Она диктует правила в том числе для политики, религии, науки и культуры, снабжая их инструментами для контакта с людьми.

В образе мегаполиса пульсирует объединяющая сила, окаймляющая многообразие и преодолевающая его разнородность в умозрительном; это место, куда прибывают кардинально различные символы и каноны из-за пестроты внешних мировоззрений, точка встречи потоков материального и интеллигибельного. Генеративная мощность мегаполиса смешивает прошлое с будущим, придавая двум темпоральным категориям статус огромных символических портов. В мегаполисе или ипостаси глобальной метрополии предстоящего и произошедшего мы подходим вплотную к фаусину, соединяющему то, что уже было, и то, чего еще не может быть. К круговороту идей и ценностей самого широкого спектра.

Из перекрестка времен расширяются траектории во внешний мир, над обращенными вовне путями осциллируют смыслы, подобно крови прогоняясь по артериям городской инфраструктуры, что-то забирая, а что-то оставляя при каждом такте движения. Наследие модернистского монофункционального зонирования, то есть городов внутри городов, содействует трансформации. Это наглядно иллюстрируется концепцией микрорайонов – территорий ради индустрии, производства знания и вещей, ради поддержания внутренней автономии. С ними мегаполисы формируют собственный ритм, изолированный от линейной истории человечества, со множеством символических и ролевых реальностей, среди которых циркулирует личность. То есть, с одной стороны, мегаполисы, сосредотачивающие в