Эстетика распада. Киберпространство и человек на краю фаусина - Олег Деррунда

себе культурный и интеллектуальный авангард, ведут вовне, к диалогу множеств за пределами города, т. к. развитие общества предполагает взгляд на чужой опыт – естественное наблюдение за остальными людьми и цивилизациями из любопытства и утилитарных соображений. С другой стороны, мегаполисы выстраивают условно замкнутую систему пространств и реальностей, где обитает человек, принадлежащий конкретному географическому и культурному ареалу.

Эта замкнутость интересна тем, что приводит к децентрированию субъекта, делая все настоящим, то есть несменяемым Сейчас актуальной действительности. Сейчас сшито нитками повторяющихся итераций, оперирующих сравнительно устойчивой суммой процессов и задач, приводящих к синонимичному, если не полностью тождественному опыту, новизна которого вполне может сводиться к новизне декораций или оболочки феноменов. Замкнутость городского Умвельта с плотно прилегающими функционально различными зонами – фундамент такой организованности, аллюзия на автаркию, что позволяет человеку преодолеть функциональную ограниченность и включаться в потоки взаимодействий и информации, оставаясь актуальным элементом общества даже на его задворках. Иными словами, мегаполисы с их деловыми центрами, рынками, производственными и спальными районами, островками развлечения и досуга порождают дивидуальность. Они рассеивают субъекта по конструируемым жизненным циклам. Циклы привязаны к территориям и ролям, которые не стремятся собраться воедино внутри человека. Дивидуальность, завязанная на конкретном функционале присвоенных стратегий поведения, внутренне характеризует субъекта и объективирует его поведение, органично укладываясь в принципы, настраивающие на ее внешнюю манифестацию. Одновременно с ней остается присущая городу жажда тотальности и гомогенности. Память мегаполиса есть монтажная машина, редактирующая прошлое ради приемлемости настоящего. Это внутренняя амбиция городского Умвельта, собирающегося и собирающего, метафорического субъекта, являющегося подобием субъекта-человека – амбиция быть приспособленным.

Таким образом, при внешней сегментации город имеет сцепляющую интенцию внутри, но, если спуститься на уровень единичной индивидуальности, то она предстанет совокупностью разноплановых идентичностей, также ищущих внутренней тотальности и в конфликте с диктуемым порядком порождающих области разногласий. Умвельт мегаполиса едва ли дает легко усваиваемые со старта жизни модели самоидентификации, вокруг которых как вокруг константы будут выстраиваться прочие амплуа. Потенциально назревающие моменты одиночества, этой сцены встречи с Ничто поисков и обитания в городе, при которых осознается временность освоенных для обозначения себя и существования в текущем обществе ролей, могут положить начало теневым регионам мегаполиса, не только постройкам, но средам со специфическими взаимоотношениями людей, чуждыми усваиваемому на поверхности городского Умвельта опыту.

Основной способ коммуникации мегаполисов – визуальный. Знаки, вывески, реклама, хорошо узнаваемые архитектурные коды, даже внешний вид жителей – компоненты активного поля коллективной жизни, то есть поверхности. Они пытаются выступить альтернативой союзам, стягивающим распластанную фигуру мегаполиса, но комбинаторика приводит к паратаксису, то есть соединению скорее похожему на сдвиг, переключение или скачок, а не плавное скольжение. Собственно, этот угловатый излом посреди коллективного мышления, репрезентованного в городе не как в тексте, а как в неумолкающей речи или, скажем шире, в контакте в принципе, обуславливает и наличие рывков в переходе человека с одной символической и языковой реальности на другую. Он уменьшает индивидуальность с ее постоянством и придает гибкость интерпретации как способу вычленения событий присутствия и коммуникации, которые требуют легко адаптируемого под обновляемый контекст фундамента. Соответственно, эклектика – логичное средство привязки объектов к другим объектам, нулевая степень всеобщей культуры, резонирующей со всеобщностью, насыщенной одновременности Сейчас: возможности прикоснуться к кухням народов, нарядам разных эпох, музыке из далеких и незнакомых стран.

Доступность визуальной культуры – следствие принятия установок, заданных городским Умвельтом, то есть бытия горожанином. Оно уже включено в определенную культуру мышления и восприятия, благодаря чему ожидания даже в незнакомом городе встретятся с ясными кодами, и из-под ног не уйдет почва. С указателями любой город схлопывается до понятных точек и линий на карте. Видимость маркируется и пересобирается в нарочитую видимость, обозначаясь и закрепляясь в повседневных стратегиях поведения и коммуникации, делая мир мегаполисов гиперматериальным. То есть миром неживых предметов, где аффордансы подготовлены в позиции обращенных к нам. Выхолощенным пространством и утопией практик. Их освоение затягивается на всю жизнь субъекта, пытающегося собраться воедино, но в оптике политики и экономики выступающего в роли объекта, вовлекаемого в новые связи, новые потребности и желания, которые кратно воздействуют на быт и добавляют новые слои символов, а с ней – способы коммуникации и существования.

Парадоксальность мегаполисов, апофеоза постмодерна, складывается из фрагментарности, проникающей во все уголки кипящей там жизни: сферы культуры состязаются за фрагменты и грани жизни человека, пытаясь умножить свой эффект воздействия. Вследствие разобщения на микроуровне и приоритизации соединений на макроуровне срабатывает дисторсия, размывается время. Парадокс прослеживается, к примеру, в инверсии правила «спрос порождает предложение», т. к. предложение, совмещенное с трендами и привлекающими внимание вывесками, рекламой, продвижением брендов, способно породить спрос из ничего, давая нечто новое, не привязанное к природе человека, только к его желаниям. Тем самым классический каузальный и хронологический порядок преломляются. Запрос на нечто постулируется как вторичное событие, то есть следующее за артикуляцией нового. Парадоксальность кроется и в другом: искусство начинает превосходить человека, так как стратегии его реформированного существования либо лежат в плоскости новой надстроенной Природы города, целиком искусственного мира, бесконечно интерпретируемого и подготавливаемого опыта, либо ведут к отрицанию этой предметной культуры, нивелируя ее до онтогенеза личности.

Процесс самообнаружения, накопления опыта, навыков и в целом становления личности требует среды для открытий с точкой отсчета в «Я». На мой взгляд, пик достигается в осознании формулы «Я делаю», а низина, также содержащая рефлексивный элемент, в «Со мной происходит». Среда, благосклонная к конституированию «Я», должна располагать потенциалом разноплановых событий. И, в сущности, мы можем видеть претензию на плюрализм явлений вкупе с их доступностью как минимум для наблюдения в мегаполисах и в городах вообще, стерших разделительную и оградительную структуру городских стен. Однако их исчезновение не стирает напрочь феноменологическую природу размежевания и запретных зон. Опуская тот факт, что порой мегаполис может быть иссечен уймой заборов разной степени непреодолимости, есть в принципе области и места, где человеку может быть не место. Деловые кварталы, государственные институции, прочие локации, накрепко сплавленные с определенной конституцией смыслов, увенчанных конструкцией соответствующих им социальных ролей и положений, могут порождать чувство диссонанса при попытке даже интеллигибельно поместить себя в них, подыскивая соответствующую социальную роль. Любопытно, что фантазии о городе, равно как и доля итогов по рецепции урбанистической природы, отражаются в видеоиграх, где порой ставится цель воспроизвести насыщенное пространство с открытыми возможностями для действия. Зачастую притязание на свободу распоряжения поступками в виртуальной среде отождествляется с полной свободой доступа ко всем строениям, сбитым в единое целое, где может оказаться игрок. Убедительный образ живого города, таким образом, сопряжен с представлением об уникальности слагаемых и о наличии доступа к любому месту,