Эстетика распада. Киберпространство и человек на краю фаусина - Олег Деррунда

Насколько такая диспозиция свободы соответствует действительности? Город, по замыслу аккомпанирующий нашему пребыванию в мире и противоборствующий натиску природы, вскармливает гуманистически радушные представления о существовании в нем? По моему мнению, мы встречаемся с долгим, как сам человеческий вид, балансом между идеальным и действительным, между временем, которого нет, которое впитали надежды или память, и настоящим. Город вверяет в руки человека свободу, что не препятствует самому дарованию приобрести черты, определенность несвободы, обосновывающей траекторию той реальности, куда город вводит человека. Траекторию потому, что город синонимичен дороге. Он проводит субъекта сквозь себя и предполагает открытость контингентности, которую предусматривает любое становящееся творение, воплощаемое сообществом. А любой геометрический луч, даже потенциально протянутый в бесконечность, визуально – а потому и на уровне синтезируемого представления – имеет предел, устремляясь как заканчивающаяся под воздействием давящей руки, из-за конечности пергамента и вообще нашего чувства достаточности линия. Здесь визуально город как событие нахождения общества в пространстве обладает той же дислоцируемой точкой отсчета, той же вытянутостью вперед, тем же пределом, где предел мыслимого укладывается в пределы изображения.

Вдобавок городское пространство сводимо к шаблонным маршрутам, образующим переплетение пластов повседневных контактов и дрейфа, но не защищено от их изменения. Любая магистраль, по которой перемещаются люди, экстериорна и предполагает собственную явленность не в качестве строго выверенной бордюром и асфальтом дороги, она кодируется прилегающими и обозначающими ее знаками, подводящими прочие социальные переменные от запретов и разрешений до указания топонимов. Все это переставляемые слагаемые, основной массив которых на отрезке времени может быть константой, соприкасающейся со спонтанностью запросов и поисков субъекта, которые и предопределяют структуру нового временного интервала. В итоге рекуррентность перемещения по городу маркирует фундаментальность ожиданий, согласованных с функциональными свойствами и конституированным символическом порядком города. Ожидания тем не менее есть и в качестве свидетельства усваиваемого запрета или несвободы самополагания. Они элиминированы в сферу порядка и идентичности, что придает им органичность, прикрывая возможный конфликт согласованностью с локализацией себя в океане практик и ролей. На них можно посмотреть как на психологически комфортный способ небытия иначе: город в значительной степени закрыт.

Архитектура символической метрополии сродни архитектуре меланхолии: она вписывает бесконечное в прокрустово ложе конечного, материи, перекроенной человеком. Тоска по большему, тоска по игре случайности, строптиво сопротивляющейся ярму камня и брусчатки, уравновешивается психологическими барьерами на чаше весов человеческого определения свободы, что поддерживается мириадами шагов, амбициозно укреплявших положение человека в мироздании. Всегда есть редко распознаваемый, едва различимый план смыслов, есть пресловутое ощущение запрета на пересечение границ даже тех мест, что принадлежат общественному достоянию. Территориальный контекст, взращенная им история интеракций и освоенных аффордансов предметов, – все складывается в последовательность точек, намечающих луч, по которому может пройти индивид, претерпевая событие городского существования. Однако факт синтеза идеальной абстракции, города-ожидания, метрополии как ипостаси глобальной современности с реальным городом закладывает ресурсы для распада метафорического луча на веер, собранный из множества линий, движение по которым может быть открытием – наподобие осознания, что в космосе исчезает привычное соотношение «верх-низ» и сторон света. В некотором смысле освоить существование в мегаполисе означает приблизиться к одиночеству, воспетому концом антропоцентризма перед лицом бесконечности. Только это бесконечность, что прямо обещает быть обжитой.

На заре модерна накопление капитала, жажда впечатлений, расцветавшая концепция досуга вынесли на бульвары крупных городов фланеров. По прошествии десятилетий буржуазно-романтический типаж горожанина переродился в более сложную и отрефлексированную теорию дрейфа, которую разработал Ги-Эрнест Дебор. Какое оно, это обещанное мегаполисом обжитое пространство? Модерн и сменивший его этап не утаивают, что они скорее застигли врасплох все улегшиеся на контурах бытия россыпи смыслов, пустив их в жерло закрепляющегося механизма цивилизации. На мой взгляд, расколдованный мир – веяние в духе нигилистических прогнозов Ницше, декларирующих не опустошение, а масштабную перестройку. Влечение людской природы сверх себя естественным образом нуждается в означенном мире, где знаки рано или поздно оказываются вне поля зрения ономатетов, либо встречаясь с покинутостью, либо – с реинтерпретацией, отсеивающей рудиментарные грани значений. Город и мегаполис по-прежнему заколдованы, причем на разных планах. В них есть место и прорезывающимся стеблям природы, окаймленным асфальтом, созерцание которых вполне достаточная мера для времяпрепровождения и отстраненности; в них не затихает и драматургия уличной жизни, подающая сюжеты для восприятия, реконструкции и разгадывания, которые на сегодняшний день случаются круглосуточно.

Лейтмотив обособленности или занимания подвижной точки с отстраненным взглядом, звучащий во фланерстве, я бы отмежевал от импульса, пускающего индивида в дрейф. Обе практики собираются из опыта перемещения по городу, но обращены к нему по-разному. Фланирование относится к человеку, ведущему себя. Праздная прогулка направлена на открытые панорамы города, ее точка притяжения – не маршрут и городской ансамбль, а наполняющая его инстанция – событие жизни на улицах. В дрейфе же компасом служит интуиция, внутреннее чувство, прокладывающее маршрут в случайности переменных, что вымостят дорогу. Как далеко приведет дрейф? До конкретной ли точки на карте? Или до чувства завершенности движения? При том, что, согласно задумке, дрейф использует картографию с организацией стартовой и финальной позиции, варианты предстоящей траектории в нем уже угадываются. То есть характерная роль в определении вектора движения возлагается на опосредованный городской порядок: на рецепцию и переживание опыта присутствия, опыта погружения в атмосферу мегаполиса. Но что лежит в основании конструкции из субъекта и атмосферы? Я утверждаю, что это идеальный мегаполис – метрополия, ее образ как аллегория открытости многомерному дрейфу в океане глобальной современности, связанной информацией, данными, культурными кодами. Возможность дрейфа, проистекающая из реинтерпретации себя как горожанина и обитателя, обеспечивается доступностью города в качестве образа.

Именно образ поощряет неустанную игру воображения, которое не покоряет мир, набрасывая на него тенета, а расширяет каждую амплитуду открываемых вовне врат города. Вступая в черту города, мы, в сущности, делаем шаг к соприкасающимся ожиданиям, исходящим от нас и от населяющих город людей, а также – к порождаемому этими ожиданиями образу и материальной плоти города. Сам внешний вид города бессмысленен. Это избыточность химических элементов, комбинации и положения которых – растянутая процессуальность мысли. Образ города словно озеро наполняется стекающимися ожиданиями от города и того, что обещает город. Прикоснуться к образу проще простого: придуманное нами моментально возникает перед глазами в статусе представления, даже если навык абстрактного мышления и прозорливость ума оставляют желать лучшего. И карикатуры достаточно, чтобы локализовать себя вне ландшафта, осмысляя свое положение уже внутри континуальности из взаимодействующих семантических знаков и зашифрованных идентичностей ассамбляжа. Этот образ гарантирует наличие повседневности – светозарной поверхности города, освещенной сиянием метрополии, секулярного катехона, отдаляющего конец света разума, конец человеческого