Эстетика распада. Киберпространство и человек на краю фаусина - Олег Деррунда

Масштабное событие выглядело будто напоминание о вавилонском столпотворении, о моменте рокового избытка и изобилия языков, где лингвистическая герметичность разрешается выходом в плоскость иной речи, восстанавливающей миропорядок. Стихийность природы, разобщающей людей на карте Земли через метафору акта различения народов по божественной воле, отступила в сторону перед вызовом культурного разнообразия, которое столкнулось с быстро возводимым оберегом от непреодолимого разобщения. С насыпью, края которой пытаются не уйти под воду.

Если задуматься или обратиться к исследованиям первобытных культур, то визуальное предстанет на авансцене способов коммуникации. В целом, оно первично в нашем опыте контакта с Другими. Жесты, мимика, цвета – компоненты визуального опыта. Они лежат в плоскости, по моему мнению, ставшей параллельной языкам, которые наделены большим интеллектуальным порогом для эффективного применения. Сам факт перекодировки визуального или аудиального в текст, то есть формирование письменности, содержит итог громадного шага. Визуальное достаточно пластично, чтобы имитировать действительность и отличаться от нее. Оно взывает к эмпатии и интуиции, ярлыками и их повторами направляя мысли по артериям перекликающихся символов в городе, для которого горожанин – актуализатор содержания новой Природы в действительности. Картография постмодернистского города в результате не сводится к карте как транспонированию материальных объектов на бумагу. Она формируется также в воображении, определяя динамику согласующихся потребностей индивида, его актуальной реальности и актуальной реальности города, выраженной в событиях. Отчасти при помощи визуального происходит не столько продолжение логики зонирования урбанистической среды, сколько преумножение транзитивных локаций, делающих опыт городской жизни последовательностью лиминальных пространств, подчеркивающих многократную смену коммуникативных и социальных планов. То есть равновесие названного избытка укрепляется идеей сопространственности, предлагающей постоянное присутствие альтернатив.

Разрыв с Природой

Заимствование – жест в отношении знакомого и понятного. Для него необходим контакт, при котором актор исходит из особенностей местности, амбиций сообщества, герметичности культур. Рассеянные по регионам города, разнородные смыслы, где-то лежат теснее друг к другу, где-то будто стоят на отшибе цивилизации. Рывок за черту обозримого был возможен при помощи книг, рассказов, докладов, мифов, открывающих нечто далекое вроде городов Нового Света. С течением времени ряд городов из циркулирующих историй о чужеземных краях пополнялся менее чуждыми и сказочными примерами, взятыми из числа преуспевающих и процветающих поселений на европейском континенте. К таким примерам можно отнести Лондон или Париж, перестроенный с оглядкой на Лондон. В градостроительстве новой эпохи возникали уникальные шаблоны и образцы, адаптируемые под региональные нюансы, делающие города особенными.

Благодаря модерну сложились две оптики для дескрипции городов, выраженных в метафорических словосочетаниях, зиждящихся на характерных для эпохи концептах: город как машина роста и город как машина развития. Собственно, сама идея прогресса, стоящая на острие цивилизации подобно магниту, позволила сблизить и объединить под собой алломорфные элементы разных культур. В обоих случаях мы видим акцент на техногенной природе, заключающийся в образе машины, работающей на один из результатов, поданных в образной конструкции. Экономический рост, влекущий за собой накопление благ и товаров, – первый итог, второй – концентрация человеческих ресурсов, аккумулирование проявлений культуры. Мотив техники, обеспечивающей высокие производственные мощности, объединенный с широкими реформаторскими тенденциями в искусстве, мышлении человека и политической обстановке, привел к разрыву с Природой, которой нет смысла подражать, оставаясь в ее границах и продолжая ее. Ибо она подлежит даже не преобразованию и укрощению, а воссозданию, как воссоздается забытое временем произведение искусства. Любая среда ничего не значит без обитателей, эксплицирующих ее содержание, а в случае с пространством города мы получаем уникальный пример обратной каузальности, когда обитатель определяет и устанавливает порядок окружающей действительности. Таким образом, амбициозный новый мир последовал за человеком, как за рукой мастера следует камень брусчатки, закладываемой на опережение предстоящего шага. Он дал альтернативную площадку для человеческого существования.

Лиминальные пространства собирают в себе достаточно кодов и смыслов, чтобы в нужный момент времени актуализировать подходящие, дав человеку фрейм для дальнейшего регулируемого перехода. Условный торговый центр содержит массу указателей, стендов, вывесок, входных дверей в торговые залы и точек разных услуг, быстро реконфигурируясь и откликаясь на едва наметившийся запрос, чтобы задать направление и выделить определенный сегмент пространства. Схожим образом функционируют и дороги с площадями, постоянно располагая как интенцией к движению вообще в виде переходов, остановок и все тех же указателей, так и к перемещению в искомые двери. Но даже попадание куда-либо – это пребывание в пункте назначения, в одной из локаций в рамках повседневного или специфического маршрута, ведущего к определенному ограниченному во времени опыту соответствующей реальности.

Для города человек – точка бифуркации, спонтанно для него и до некоторой степени предсказуемо для среды инициирующая переход из одной символической реальности в другую. Лиминальность обозначается и распространяется поверх материального, фреймируя актуализируемый контекст и сообщая человека с ним, каждый раз вовлекая во взаимодействие социальную роль городского жителя, что прибегает к навыкам ориентации. Каждое лиминальное пространство, преодолеваемое как пограничье на пути к цели и не населенное кем-либо конкретным, дает потенциал для фреймов или сборки, позволяющей расположиться человеку в отношении нее. Не выйдет перестроить сам город, там отсутствует необходимость в повсеместно обжитых местах. Но выйдет провести через него достаточное количество коммуникационных каналов и экранов, удерживающих образы, что обеспечат нахождение во фрейме или срезе действительности, с которыми намерен взаимодействовать человек. Пластичность, которой наделена большая часть лиминальных пространств, позволяет реагировать на множество разных запросов, рассеивая индивида по городскому Умвельту.

Формально допустимо говорить о дивидуальности. Так как главная константа этих транзитивных мест – именно их способность курировать перемещение, то итерации всегда могут сменять одна другую, всегда куда-нибудь приводя и беря за точку бифуркации человека с контингентностью событий, разворачивающихся в данных публичных местах. Кроме того, генеративный ресурс событий в данных локациях не обязательно ограничен актуальной физической действительностью. Не-место, переключающее сознание индивида на новую роль, имеет генетически переданную от города резистентность к покою: какие-то смыслы всегда соприкасаются с ним на информационном уровне. Цифровые карты захватывают их в качестве пункта в последовательности переходов; новостные каналы, обращенные внутрь города, сплетают воедино события сбывшиеся и предстоящие с локациями; периферийным точкам достаются роли в книгах, анекдотах, толках и городском фольклоре.

Дивидуальность обитателя города выступает готовностью побывать в любом месте города, обращаясь к нему как к компенсации артикулированной дисфункциональности или неполноценности. Как к гиперинструменту, продолжающему единичное тело. Город – своего рода космос идеи