Эстетика распада. Киберпространство и человек на краю фаусина - Олег Деррунда

оставив меня телом посреди мира. Заметив исчезновение, я замечаю также отсутствие прочих мыслей за исключением этого огня смотровой вышки, внезапно узнавшей в себе одинокий всполох направленного света. Речь уступает молчанию, звук – тишине, а замкнутость, присущая любому пристальному взгляду, – развернутости. Подобных ситуаций крупицы, крохотная горстка интервалов, по своей природе подводимых под ярлык пауз и сцен ожидания. Ожидания прибытия транспорта ко мне и со мной, ожидания загрузки сайтов, ожидания завершения чего-то и ожидания начала. При этом интуиции всегда достаточно, чтобы различить продолжение в смысле протяженности, ведущее к концу, и точку старта. В каждый момент осознающего себя «Я», различающего включенность в событие, человек походит на точку, где сконцентрировано усилие, поддерживающее образ действительности. Стоит этой завороженности образом прерваться, точка рассечется. Но чистой точке, безукоризненной абстракции, которую спонтанно растолок мир, придется превзойти или утратить?.. ранее доступную ей неограниченность, следовавшую из причудливой законченности, уводящей куда-то вглубь. Точка выглядит наподобие бездны, собирающей отблески любого мерцания. Рассеченная точка превратится в тире, подхватывая рассекающий импульс, в линию, которая растянется, когда-нибудь прервавшись. Пожалуй, в геометрию линии перерастает и Ничто, всплывающее зазором меж соприкоснувшимся противопоставленным: горизонт отсутствующего, убывающего, наступающего. Горизонт языка, равнодушного к диспозициям и оппозициям, горизонт молчащего языка. Ничто, как и момент собственного отсутствия, подразумевающего неизменное присутствие себя в интервале ожидания, видится мне авансценой, где свершается игра случайности, миг броска костей, у которых может увеличиться число граней или могут вовсе исчезнуть отметки на сторонах. Неотвратимостью мне представляется рано или поздно назревающее осознание открывшейся бесконечности, поглощаемой ее образом, что начинает разрастаться, заполняя доступный простор. Моментом начала будет поползновение мысли, выводящей от себя и перед собой образ. Он положен, напротив, на мой взгляд, не вмещая субъекта, оппонируя ему и, пожалуй, бросая вызов. «Вдруг» приблизившегося события. Событие содержит в себе действие, выстраивающее композицию.

При встрече с непокорной паузой мы пытаемся призвать ее к повиновению. Привести ее к завершенности, дальше которой пойдет понятное и регулируемое начало. Пауза может произойти и в нас, застигнув врасплох человека, действующего в положении автоматического письма города. Сказывающееся сказуемое, в котором содержится глагольная интуиция слова, подчиненного подлежащему, то есть некоему субъекту, выдает в себе одинокую фигуру глагола, самого инициирующего в императиве движение. Никакого маркируемого подлежащего нет: оно размыто за помостками сцены действия в неопределенности гипотез, отсылающих к контексту. Человек выпадает из текста города, вставая по ту сторону точки, которая начнет длиться выталкивающей его линией. Ноги человека заступают на край фаусина, откуда впереди расстилается странная речь, рвущаяся тут же стать представлением, образом. Текст, что изображается. По другую сторону есть только разлетевшаяся мысль, возвращенная к себе: в паузе мобилизующая рвение удержаться в запущенной континуальности процесса. Наверное, так выпадают из реальности. Но если реальность города – реальность образа, какова разница между постчеловеком и человеком?

На краю фаусина

Реальность камня редко вызывает сомнение. Помещаемый позади камня смысл наследует свою долю реальности, приобретая проводника в доступную человеку действительность. Так город, собравшийся из плоти Природы, открывается вполне реальной сетью отношений между манифестированными кодами, знаками, смыслами. Выход к краю фаусина, к фронтиру смыслов близ Ничто, которое еще не заполнено и уже стерто, обнажает их присутствие, демонстрируя переменчивую топологию фаусина. Место или не-место дрейфа следов субъектов, самоидентифицирующуюся область, где традиционные структуры знания рушатся. Живая структура рассогласованности, где мышление приходит к напряжению: оно больше не толкается рутиной.

Концептуализированный психогеографический дрейф дает человеку нестись по артериям города. Так каждый оставленный фрагмент биографии впадает в течения фаусина, либо удерживаясь на его поверхности, той, что в обратном смысле увенчивает (интуитивно мы воспринимаем сокрытое лежащим под чем-то, пусть оно и прямо превосходит свое укрытие) материю городского ассамбляжа, либо утопая в абиссали вод. Край фаусина дает почувствовать точку артикулированного движения. Позиция переменчивая, с основной константой в субъекте, сосредоточившем интеллектуальный взгляд. Характер открывающегося движения – это процесс постоянной конвертации, трансгрессии, перетекания и прочих метаморфоз, через которые можно описать сущность изнанки города. Описать, составив представление, прочувствовав себя фаусин-субъектом, который не принадлежит ни одной фиксированной системе координат, кроме себя во плоти.

Нам знакома фраза «мир как текст», она лапидарна и вместительна, в контексте информационного изобилия в ней есть внушительная убедительность. Для мира регулярно поставляется дескрипция, занимающаяся таксономией и объявлением событий. Сами объявления тоже порождают события: события рецепции. Однако город не остается в полной мере текстом, преемником формулы, закладываемой в фундамент интерпретационной модели. Город – это образ, который удерживает себя как стихия, беспокойно наполняющая эпизод мира волной события. Он дается человеку в качестве длящегося изображения, как представление. И, смотря под каким углом смотреть: как явление вторичного порядка, вытекающее из текста, или первого, то есть предопределяющее текст. Оба сценария совместимы с логикой перспективы, нацеленной на угол, разрез, как мир под ногами и над головой, стянутый к зрачку смотрящего. Текст может расщепить и расширить город, добавляя переменные. Он может сжаться в точке единственного актуального представления, конвертируя текст в изображение в нашем уме.

Искусство – стандартный и весьма, если не наиболее, открытый синтезу подходов способ изображения мира. Во главу угла художественного акта всегда полагается принцип, служащий сцепляющим элементом. Ведь искусство объединяет, оно собирает. Классический мимезис, ориентирующий на экспорт Природы увиденной, меняет ориентацию на экстраполяцию внутреннего чувства, Природы переживания. Не видя мира, можно быть Тиресием, пророчествующим и предвосхищающим. Эпизод мира теперь возникает как событие переживания образа, а сам образ все чаще дает вместо орбиты для отстраненного созерцания и реконструкции опыт становления.

Роль принципа заключается не только в организации слагаемых. Принцип вводит результат ориентации, тем самым располагая импульсом и движением. Искусство все время ведет и движется само, окруженное движением. Мы говорим: нужно прийти к искусству; подразумевая необходимость определенного интеллектуального и культурного соответствия, этапа становления, предваряющего саму возможность равной встречи с объектом художественного творения. Нас ведет или направляет искусство дизайна, претендующее на статус навигационной системы и приманки, замаскированной под маяк. Кроме того, у нас достаточно средств для установления границ большинства, если не всех этих объектов. Мы можем описать даже то, что не понимаем, но что несет ген культуры.

Фаусин также поддается описанию, хотя его измерение – время. Тривиальный взгляд полагает градацию на прошлое, настоящее, будущее. Фаусин содержит в себе свое прошлое и будущее, содержа ретроактивные предсказания и предвосхищения – переживаемое Сейчас. Таким образом, настоящее фаусина откладывает в сторону логику движущейся стрелки на циферблате, которая никогда не повернет вспять: для него первичнее, что она спустя время окажется в прежнем положении, возможно, всегда