class="p1">«Х-м-м… А вот не скажу, что мне это не нравится — вот этот крепкий и немаленький зад. Очень даже смачно выглядит, да и на ощупь — весьма! И запах от нее какой-то… Немного непривычный. Как и говорили мне более опытные в этом деле товарищи — там, в реальности, имевшие дело с негритянками или мулатками. Мускусный какой-то, что ли? Пряный и мускусный. От белых женщин так не пахнет, там запахи более нежные, но и не такие отчетливые. А здесь… Но — будоражит, будоражит, не буду отрицать!».
Кид обратил внимание, что Эмма все чаще стала поглядывать на него. Так, пряча взгляд, как будто украдкой…
«Ага! Так, у меня уже стоит, аж дымится. И стоит признать — комплексовать мне нет причины, размер вполне. Да уж, вполне!».
Улучив момент, когда женщина помылась и, переступив край корыта, встала на брошенную на пол простынь, он протянул руки и, положив их ей на плечи, чуть надавил. Эмма послушно опустилась на колени. Осталось только сделать шажок к ней, чтобы было поудобнее.
— Масса… Ой, Кидди! Кид… Я, признаюсь, не очень умела в этом…
— Ничего, ничего. Давай-ка попробуем! — и руки ей на голову.
Она мерно качала головой, иногда поднимала лицо, вглядывалась: все ли правильно, хорошо ли ему. Гюнтер успокаивающе улыбался, а сам все активнее подавался навстречу. И даже придержал ее за голову, когда…
«Вот! А то — «не умею, не умею!». Нормально справилась!».
Кид подмигнул, глядя в ожидающие глаза женщины:
— Ты молодец, Эмма. И губки твои такие мягкие, крупные, очень нежные… Мне было очень хорошо!
Кровать, несмотря на всю свою монументальность, и наличие нескольких подушек разного размера, большое толстое одеяло, несла в себе один, но весьма крупный недостаток: она была на удивление, просто дико скрипучей. Скрип ее резал уши, проникал в мозги, и, казалось бы, даже зубы заставлял ныть. Поэтому, расстелив то самое одеяло на полу, они расположились ближе к окну — оттуда и ночной свежестью тянуло вполне к месту.
Эмма была очень чувственна, податлива и растекалась в его руках, как кусок масла на жарком солнце. Порой он даже приостанавливался, сдерживал порывы: она вроде бы и дышать-то переставала в некоторые, особо активные с его стороны моменты. Но мозг весьма часто отказывал Гюнтеру: именно эта податливость, вкупе с тем самым пряным запахом тела, заставлял его забывать обо всем. Пару раз парень ловил себя на мысли, что вроде бы даже рычать начинал, вдалбливая роскошное тело служанки в сбившееся одеяло.
Угомонился он нескоро. Уже лениво поглаживая женщину, Кид, задремав, вполуха слушал ее шепот. Эмма все нахваливала его как любовника, горячо шептала, что чуть не умерла от наслаждения, что будет ждать и надеяться, что он когда-нибудь снова приедет в Абингдон. Потом, уже практически спящего, женщина заставила перейти на кровать и…
Когда она успела прибраться в комнате, когда ушла, Гюнтер не слышал.
Плеснув пару горстей воды в физиономию, утершись краем простыни, Кид, загрузившись седлом, сумками, оружием и прочим, спустился в зал. Индеец, видимо, уже позавтракав, сидел у полуоткрытой двери таверны и курил, глядя в предрассветный сумрак. Брюс, с усмешкой поглядывая на Гюнтера, усиленно опустошал большую сковороду, стоявшую перед ним. Джонсон попивал кофе, с интересом глядя на парня. Пулавски же сделал вид, что не заметил прихода подчиненного, курил трубку, уставившись в кружку с кофе перед собой.
Свалив все вещи в кучу в углу зала, Гюнтер уселся за стол и, дождавшись пока какой-то сонный паренек поставит перед ним сковороду яичницы с беконом, принялся набивать урчавший желудок.
«Х-м-м… Правильная такая яичница: шесть яиц, не меньше. Бекон нарезан не тонко и обжарен хорошо. Правильная еда. И хлеб под стать: еще теплый, ноздревато-ароматный!».
Запив съеденное большой кружкой крепкого сладкого кофе, Кид вышел на крыльцо таверны и закурил.
— Чего стоишь? Коней седлать пора! — проворчал Пулавски, проходя к конюшне.
К тому времени, когда они оседлали коней, а Гюнтер замешкался, тщательно развешивая все сумки, мешки и ольстры, во двор таверны заехали местные.
«Пятеро. Х-м-м… Похоже, Джонсон и Пулавски договорились заранее о равенстве сторон. Оно и правильно — зачем вгонять людей в непонятки и излишнюю подозрительность!».
— Подойди-ка сюда, парень! — проскрипел капитан Робинсон, и когда Кид, ведя Кайзера в поводу, подошел, спросил:
— Так, где, ты говоришь, это произошло?
— Я не знаю ваших местных названий, могу только описать: неглубокая лощина с ручьем, пересекающая дорогу. Густой ельник по обеим сторонам от дороги тянется по всей лощине. На мой взгляд, это часах в четырех езды от Абингдона, может быть, в пяти.
— Ага… Примерно понял, про что ты говоришь. Трикрик — так мы называем это место. Поближе, чем ты сказал, но часа три ехать придется.
Не сговариваясь, кавалькада всадников разделилась на несколько групп. Впереди ехали Джонсон, Пулавски и Гуимли. С ними же был и Робинсон, но старик ехал несколько наособицу. Сам Майер, с Брюсом и Йоной, приотстав от руководства, ехали метрах в двадцати. Здесь же, но не совсем рядом, покачивались в седлах и местные рейнджеры.
С самого начала Гюнтер несколько раз поймал на себе не самые дружелюбные взгляды. И хотя «абингдонцев» понять было можно, но все-таки он, как будто ненароком, поправил кобуры с револьверами, а чуть наклонившись, осмотрел и ольстры с дробовиком и «шарпсом»: как сидит оружие, не зацепилось ли. Услышал, как чуть слышно хмыкнул Валентайн. Следопыт, дождавшись взгляда Кида, незаметно покачал головой:
— Не суетесь, парень. Мы с Йоной готовы, если что. Но не думаю, что они что-то предпримут. Это совсем безголовым нужно быть, чтобы затевать войну между округами.
Через некоторое время один из местных, окликнув Гюнтера, с ехидной улыбкой спросил:
— Эй, бой… А на кой хрен ты таскаешь с собой эту длинную железяку?
Машинально погладив эфес сабли, притороченной к седлу, Кид не успел ответить, как вмешался Брюс:
— Я бы не стал на твоем месте, не зная ничего об этом парне, подшучивать над его саблей. Бьюсь об заклад, случись что и он обрежет этой железякой тебе оба уха, не успеешь ты сказать «мама». Но это он, наш маленький Майер. А вот доведись вам встретиться с его дедом… Тот за то же время вас троих успеет напластать на стейки.
— Вот как?! — не очень-то поверил насмешник.
Гюнтер пояснил:
— Дед у меня — старый прусский гусар, если ты знаешь, кто это такие. Он прошел в Европе все наполеоновские войны, воевал больше восьми лет…
— Так когда это было! — хмыкнул еще один их рейнджеров.
