спрашиваю, что и с кем. Это твоё. Но — если будут результаты, которые могут касаться нашего дела, скажи мне. Если совсем не касаются — храни сам.
— Принял.
— И — иди сейчас. До пяти можешь не сидеть. Я доделаю один.
Я кивнул.
— Спасибо.
Я взял пальто, вышел.
В гостинице переоделся — снял служебную рубашку, надел свитер. Свежие носки — те самые, шерстяные, от Нины Васильевны. Теплее.
Проверил адрес ещё раз. Васильевский остров, Четвёртая линия, дом сорок один. Я по карте посмотрел утром — это в средней части острова, недалеко от станции метро «Василеостровская». От гостиницы — метро до «Гостиного двора», пересадка на «Маяковской», потом до «Василеостровской».
Вышел в шесть. На улице было темно, холодно — за день температура упала, лужи подмёрзли, скользко. Я шёл осторожно, держался ближе к домам.
В метро было тепло, людно — конец рабочего дня, час пик. Я ехал стоя, держался за поручень. Ленинградское метро — мрамор, бронза, чистота. Не как в моей жизни в две тысячи пятнадцатом — там уже все станции были обшарпанные, реклама на каждой колонне. Здесь — ещё новое, ещё парадное.
«Василеостровская» — вышел в семь без двадцати.
Васильевский остров — другой Ленинград. Не парадный, как Невский. Жилой, тихий, с длинными прямыми линиями вместо улиц. Дома — четырёх- и пятиэтажные, с разными фасадами, с подворотнями и проходными дворами.
Четвёртая линия — одна из ближних. Я пошёл по ней от Среднего проспекта в сторону Невы. Дома сорок один — на середине линии. Тёмная парадная, лепнина выщерблена, дубовая дверь.
Я вошёл — не закрыто. Поднялся на третий этаж. Квартира двенадцать — в конце коридора. Дверь обита чёрным дермантином, с латунным глазком.
Постоял перед дверью. Подумал — что я скажу. Ничего хорошего не придумалось — пусть пойдёт само.
Позвонил.
Шаги внутри. Глазок потемнел — на меня смотрели. Потом тишина. Потом — звук замка.
Дверь приоткрылась на цепочке. В щели — лицо. Мужчина, лет тридцати пяти, в очках, с тёмной короткой бородой.
Узнал. Я увидел это в его глазах — мгновенно, без паузы.
— Воронов, — сказал он.
— Я.
— Заходите.
Он снял цепочку, открыл. Я вошёл. Он закрыл за мной — на два замка, неторопливо.
Квартира была однокомнатная, маленькая. Прихожая узкая, кухонька в три квадрата, комната — побольше, с книжными полками вдоль всех стен, до потолка. Стол посреди комнаты, два стула, диван у окна. Лампа с зелёным абажуром. Пишущая машинка на столе — «Эрика», портативная.
Окно выходило на двор-колодец. Темно, горели окна напротив.
Фельдман провёл меня в комнату.
— Снимайте пальто. У меня тепло.
Я снял. Он повесил на крюк в прихожей.
— Чай или кофе?
— Чай.
— Тогда подождите.
Он ушёл на кухню. Я остался в комнате. Подошёл к полкам, посмотрел корешки. Физика — много, советская и переводная. Английский — учебники, словари, несколько книг по специальности на английском. Пастернак — собрание серое, тонкое, не ахматовское издание. Мандельштам — трёхтомник, «Воздушные пути». Это было самиздатовское — фотокопии, переплетённые в коленкор. Бродский — машинописный, в пружине.
Это было — не то, что лежит у обычного советского доцента на полках. Это был особый круг.
Фельдман вернулся с чайником и двумя чашками. Поставил на стол.
— Я знал, что вы найдёте, — сказал он. — Раньше или позже.
— Почему знали?
— Потому что вы — Воронов из Краснозаводска. Тот, кто разворачивает Громова. Я слышал об этом ещё в августе, через знакомых из Москвы. Потом приехал сюда. И — ждал. Думал — если он будет копать дальше, дойдёт. И вы дошли.
— Я не пришёл арестовывать.
— Знаю. Иначе вы бы пришли с группой.
Он сел напротив. Я сел.
— Иосиф Александрович.
— Можно — Иосиф.
— Иосиф. Расскажите.
— Что именно?
— Почему уехали. Куда. Что знаете.
Он помолчал. Налил чай в обе чашки. Подвинул мне сахарницу.
— С чего начать?
— С того момента, когда вы решили уехать.
— Это было не одно решение. Это было много решений в течение нескольких месяцев. Сначала — испуг, в апреле, когда вы у меня были в кабинете в политехе. Помните?
— Помню.
— Я тогда понял, что вы не отстанете. Что вы серьёзный. Что наш кружок — маленький отросток, у которого корни в Москве и здесь, в Ленинграде, — будет тоже виден. Раньше или позже.
— Кружок был самиздатовский?
— Был. Мы — четверо в Краснозаводске — переводили с английского, размножали, передавали по цепочке. Не диссидентство в чистом виде. Просветительство. Книги по психологии, по философии, по социологии — то, что у нас не печатали. Пытались перевести качественно и распространить.
— Вы сами переводили?
— Я переводил физику. Часть. Но в кружке были другие — два филолога и один психолог. Они переводили остальное.
— Где они сейчас?
— Один — уехал в Израиль в семидесятом, когда ещё пускали. Второй — спился, умер в семьдесят восьмом. Третий — в Краснозаводске, преподаёт в школе. С ним вы не встретитесь — он ушёл из круга в семьдесят пятом, после смерти второго. Его боль помешала. Он сейчас просто учитель, ничего больше.
— Имя?
— Не назову. Он чистый. Если вы пойдёте к нему — испугаете без причины.
Я подумал. Согласился.
— Хорошо. Дальше.
— Дальше — после вас, после Громова, я понял, что Громов на меня не выйдет, но придёт линия. Прокуратура, КГБ. Кто-то прицепится. Я подал заявление в ЛГУ — была вакансия, я её знал давно, ждал. Меня взяли. Уехал в августе. Квартиру в Краснозаводске не продал — она числится за мной, я её сдаю одной знакомой, она присматривает.
— И здесь — продолжаете?
— Что продолжаю?
— Самиздат. Кружок.
Он смотрел на меня. Долго.
— Воронов, — сказал он. — Я с вами честен потому, что вы не пришли арестовывать. Если я скажу — да, продолжаю, — вы будете обязаны это куда-то донести? Или не будете?
Я подумал.
— Не буду. Ваш самиздат — не моя линия. Я ищу другое.
— Что другое?
— Громов в Краснозаводске был не один. Его схема имела размах. Меня интересует не самиздат — мне интересен инженер Потапов, который был убит в семьдесят четвёртом. Был ли он связан с самиздатом? Был ли через него кто-то ещё? Что вообще там работало — между заводом, между
