выжат. Мы пообедали в столовой Управления, потом снова в музей — другая сцена, другие люди. К пяти закончили.
— На сегодня хватит, — сказал Савицкий. — Иди в гостиницу. Завтра выходной.
— У вас завтра?
— Если ничего не случится — да.
Я поехал в гостиницу.
В номере Зорина не было — он уехал куда-то на выходные, к каким-то друзьям. Я был один.
Сел на кровать. Думал.
И вдруг — захотелось услышать Горелова. Просто голос, простой разговор, что-то понятное и привычное. Краснозаводск.
Я спустился в холл. На междугороднем телефоне-автомате очередь не было — суббота вечер, никто не звонил. Я заказал у дежурной разговор с Краснозаводском, отделом милиции. Дежурная связалась с коммутатором, через десять минут меня позвали в кабинку.
В трубке — гудки, потом наш голос Краснозаводский. Через минуту — Горелов.
— Воронов? — голос его был удивлённый.
— Я. Здравствуйте, Юр.
— Откуда?
— Из Ленинграда. Из гостиницы.
— Что-то случилось?
— Нет. Просто хотел услышать.
Пауза. Он переварил.
— Хорошо. Что там у тебя?
— Работаю. Дело о кражах в музеях. Местный майор — Савицкий, нормальный мужик. Двигаемся.
— А по своему?
— Двигаюсь. Тихо. Об этом не по телефону.
— Понял. Здесь — у меня для тебя кое-что.
— Что?
— По Лапшину. Запрос отправил, как и говорил. Ответ пришёл. Лапшин в Ростове, согласен встретиться — но только когда ты сам приедешь. По телефону или письменно — не говорит. Хочет видеть, кто перед ним.
— Понял. Поеду после Ленинграда.
— Хорошо. Дальше — Ставровский. Я навёл справки через знакомых в министерстве. Полковник в запасе, шестидесяти двух лет, курирует отрасль действительно. Семья — жена, двое взрослых детей, оба в Москве. Связи — широкие. К нему так не подобраться.
— Не подобраться?
— Нужен повод. И — нужны материалы, чтобы можно было задавать вопросы. Пока что у нас только косвенная связь через машину. Мало.
— Согласен. Будем накапливать.
— Будем. — Пауза. — Алёша.
— Что?
— Ирина приходила в отдел в среду. По другому делу — её вызывал Нечаев. Но после совещания — задержалась, спросила меня, как ты.
— И?
— И я сказал: уехал, вернётся к концу января, держусь нормально. Она кивнула. Потом ещё постояла, ничего не сказала, ушла.
Я молчал.
— Как она? — спросил я наконец.
— Нормально. Работает. Но — заметил, что — постарела чуть-чуть. Не внешне. В лице. Видимо, скучает.
— Понятно.
— Сказать ей что-нибудь от тебя?
Я подумал.
— Скажите — что я её помню. Что вернусь. Что — всё то же самое.
— Скажу.
Пауза. Связь немного шипела.
— Юр.
— Что?
— Спасибо.
— Хватит уже благодарить. Иди работай.
— До конца месяца, может, ещё позвоню.
— Звони.
Я повесил трубку.
Поднялся в номер. Сидел на кровати, смотрел в окно. На улице была ночь — фонари жёлтые, дождь продолжался редкими каплями.
«Постарела чуть-чуть. В лице».
Я представил её — за столом в прокуратуре, в строгом платье, волосы собраны. Она работает, всё правильно, всё по инструкции. Но — лицо.
Скучает.
Я закрыл глаза. Сидел долго, не двигался.
Потом лёг.
В воскресенье в одиннадцать утра я был у входа в Эрмитаж — служебный вход, на Дворцовой набережной. Елена ждала меня там.
— Точно вовремя, — сказала она. — Заходим.
Она показала охраннику свой пропуск, меня провела как сопровождающего. Внутри — тёмный коридор, потом — лестница вниз, в подвал.
— Мы пойдём не по экспозиции, — сказала она. — По запасникам. Туда обычные посетители не ходят. Я подумала — тебе будет интереснее увидеть, как живёт музей внутри.
— Спасибо.
Она вела меня через узкие коридоры, через двойные двери с замками, через залы, в которых стояли стеллажи с пронумерованными ящиками. Свет — приглушённый, особый, музейный. Температура — постоянная, прохладная. Воздух — сухой.
— Здесь — русская живопись восемнадцатого века, — сказала она в одной из комнат. — То, чем я занимаюсь. Девяносто процентов фондов — здесь, не на стенах. Экспозиция — это только верхушка.
Она открыла один из ящиков. Внутри — портрет, в раме, обёрнутый в калечную ткань. Откинула ткань. Маленький овальный портрет молодой женщины в белом платье.
— Это Боровиковский. Не из самых известных его работ. Но мне нравится — лицо живое.
Я смотрел. Лицо действительно было живое — глаза смотрели прямо на меня, чуть улыбались. Девушка из конца восемнадцатого века — двести лет назад. Сейчас её портрет стоит в подвале Эрмитажа, и я его вижу.
— Кто она?
— Не знаем. Подписи нет, документов нет. Возможно, дочь какого-то заказчика. Боровиковский писал много портретов на заказ, особенно в провинциальных усадьбах.
Она закрыла ящик. Пошли дальше.
В следующем зале — большие холсты, прислонённые к стене.
— Здесь — то, что снято для реставрации. Видишь — повреждения. — Она показала на один холст. — Здесь. Лак потемнел, требует очистки. На это уйдёт год работы у реставратора.
— Год?
— Минимум. Хорошая реставрация — медленная.
Мы шли через зал за залом. Иконы. Графика. Рукописи. Каждый раз она открывала ящик или показывала на стенд — и рассказывала. Не лекторски, а тихо, почти про себя. Она любила этот музей. Это было видно в том, как она прикасалась к вещам — осторожно, точно, с уважением.
В одном из залов я остановился.
— Елена.
— Что?
— Мне в Ленинграде рассказали — про кражи из музеев. Серия. За полгода — семь эпизодов. Всё — из запасников. Без следов взлома.
Она посмотрела на меня. Долго смотрела.
— Знаю, — сказала она.
— Знаете?
— У нас в Эрмитаже не было таких эпизодов. Но в других учреждениях — да. Слухи ходили. И — официальные предупреждения от милиции были, по линии управления культурой.
— А у вас не было — потому что нет проникновений?
— Возможно. Или — потому что наши запасники под особой охраной, после семьдесят четвёртого года.
— Что было в семьдесят четвёртом?
— Не знаю подробно. Какая-то история, до моего прихода. Пропала графика. Дело было закрыто, но — после этого охрану усилили.
Я кивнул.
— Знаешь, — сказала она вдруг. — У нас в семьдесят четвёртом был один сотрудник. Уволен после той истории. По статье. Я с ним не работала — он был на другом отделе. Но фамилию помню —
