коней рос небольшой рог на лбу — не такой величественный, как на гербах с единорогами, а скорее честный «набалдашник», которым можно было боднуть невнимательного грабителя телеги. У коров рога напоминали оленьи, разветвлённые и красивые, благодаря чему в брачный сезон быки становились особенно философскими: сложно бодаться с тем, что и красивее, и более вооружено.
Но общую картину это принципиально не изменяло. Если оно хрюкает, ест из корыта и подозрительно умно смотрит на ведро, — значит, свинья.
Поумилявшись выводку горной кошки с ослепительно сверкающим белым мехом, которая, конечно же, никакой не кошкой себя не считала, а смотрела на людей с выражением: «Если бы решали мы, кто кого держит в клетке, всё выглядело бы иначе», они перешли к водной части программы.
Зайдя в огромный аквариум со страшными зубастыми акулами и гигантскими черепахами, они некоторое время медленно двигались вдоль прозрачных стен, за которыми жизнь шла в своём, глубинном темпе. Акула лениво проплывала мимо, даже не пытаясь изображать агрессию. Черепаха, поношенная временем, смотрела так, словно видела уже пять смен королей и три реформы налоговой системы.
— Вот они, истинные мудрецы, — заметила Альда. — Медленные, молчаливые и никому ничего не должны.
— Что неудивительно при такой продолжительности жизни, — добавил Ардор.
После акул и черепах по сценарию шло примирение с реальностью. Они съели по мороженому, причём дамы взяли себе «двойное с орехами» и совершенно не мучились совестью, а он — скромный стаканчик, чтобы не разрушать образ сурового офицера, и выпили по чашке горячего отвара цветов салты.
Салта, слегка сладковатая, c цветочным ароматом, успокаивала нервы и немного облегчала совесть: «Да, мы едим сладкое, но запиваем же травами!»
Уже когда солнце отчётливо засобиралось на закат, заливая террасы парка мягким оранжевым светом и вытягивая тени, они, слегка утомлённые, но заметно повеселевшие, поехали в музыкальный театр.
По словам дам, там давали уморительную пьесу про слугу, ухитрившегося услужить сразу двум господам одновременно.
— Очень жизненно, — хмыкнул Ардор. — Особенно для генералов и политиков.
— Или и семье, и акционерам, — добавила Альда.
— Или и начальнику, и собственной совести, — добила Гарла.
И вся компания дружно рассмеялась, уже предвкушая, как будет сидеть в мягких креслах, слушать, как на сцене кто-то изображает хаос, и наслаждаться тем редким моментом, когда хаос создают не они.
Всё это время, нанятые Лабрисом люди разыскивали их, но на огромной территории парка это было сделать совершенно невозможно. Стальвон, с его многоуровневыми террасами, мостиками, тропинками, лифтами, тоннелями и тысячами людей, был идеальным местом, чтобы потерять кого угодно, кроме собственного ребёнка — и то только потому, что он сам найдёт дорогу на сладкое.
Люди Лабриса бегали по зоопарку, пялились в лица посетителей, заглядывали в аттракционы, пару раз чуть не полезли в вольер к обезьянам (те им уже ответно скалились и явно готовились к культурному обмену предметами). Но толку было чуть.
Егеря с леди Альдой «зацепили» только тогда, когда весь эскорт тронулся от въезда в парк к театру. Машина Лабриса подъехала к туда буквально через десять минут после начала спектакля. Однако, по здравому размышлению, в ложу врываться он не стал. Даже его слегка перегретый от амбиций мозг понимал, что в одновременном противостоянии с охраной, Альдой и бароном на одном квадратном метре ‑ шанс выжить у него будет только в анекдоте.
Поставив парочку людей у входа, чтобы «никто не вышел, не будучи им замеченным», сам отправился в буфет ‑ подкрепиться для борьбы за сердце дамы. С точки зрения здравого смысла это выглядело как «подлить бензина в уже тлеющий костёр», но он свою жизнь с здравым смыслом давно развёл.
Пьеса Ардору неожиданно понравилась. Юмор, конечно, не отличался тонкостью: много кувыркались, падали, били по заднице, путались в дверях и запутывали друг друга в любовных играх. Но в целом всё выглядело очень неплохо, даже игра актёров. По сравнению с его собственными «спектаклями» с кровью, трупами и подвалами это выглядело, отдыхом для нервов.
На антракт они вышли в фойе, оживлённо переговариваясь, обсуждая драматургию и игру актёров, как положено культурным людям, которые только что внимательно следили за тем, кто как держит шпагу и кто на самом деле кого обманывает.
— В сцене у герцога он входит в кабинет и ведёт себя неуверенно, — рассуждал Ардор, — словно только что обесчестил свою хозяйку и боится, что её муж об этом знает. Тогда как по идее должен быть уверен. Ведь он-то точно знает, что герцог ничего не знает о его проделках. — Он чуть усмехнулся. — Мне кажется, актёр перехитрил сам себя. Ему не следовало брать платок в руки и мять его, и уж точно не размахивать, сбивая восприятие герцога. Наоборот, стоило вызвать в нём уверенность в себе. Низко поклониться, вести себя чуть испуганно, но спокойно. Дать ему почувствовать себя умным и сильным, а потом уже крутить.
— О, и этому сейчас учат в офицерской школе? — секретарь Альды, Гарла Эсгор, прекрасно знавшая, чему учат на годичных офицерских курсах, приподняла бровь. Она всё время проверяла Ардора на склонность ко лжи, на пробивание враньём чужих границ. Профессиональное: секретарь в таком доме не только пишет письма, но и читает людей.
Но не ей было тягаться с выпускником «Лесной школы» в Ясенево. Все её «заходы» Ардор читал влёт, ещё на подходе, и пока позволял ‑ исключительно из спортивного интереса.
В этом случае он только спокойно улыбнулся.
— Вы же знаете, что этому в армии не учат, — мягко заметил он. — Но, к счастью, я получил превосходное домашнее образование и достойную школу.
— Теперь буду знать, — Гарла улыбнулась, показав идеально ровные жемчужные зубки.
— Альда, голубушка, как я рад нашей встрече! — в этот момент из-за колонны буквально выкатился Лабрис, растянув лицо в притворной улыбке, от которой хотелось не здороваться, а проверить наличие кошелька на месте. — Вы не представите мне своего спутника?
Если бы по этикету допускалось бросать в человека гранату с надписью «не сегодня», герцогская дочь уже давно бы это сделала.
— Я, кажется, в прошлый раз вполне ясно сказала, что не желаю видеть вас, — крайне холодно и сухо произнесла вон Зальта, выпрямляясь словно струна. Голос её стал таким, каким обычно отдают приказы о снятии голов. — Мне неприятно видеть вас, и я прошу более не докучать мне своим обществом.
— Ну, красотка, — Лабрис
