ни удовлетворения, ни тревоги. Каждый такой «несчастный случай» был для него просто строкой в алгоритме: препятствие снято, путь открыт.
Дальше — кабинет связи. Тесный, набитый проводами, терминалами, старым, но ещё живым железом. Здесь, по данным, был и узел сектора, и доступ к локальной системе контроля.
Командир миротворцев сидел в кресле, чуть откинувшись назад; для удобства консоль была отодвинута дальше, чем велела инструкция. Это и спасало от усталости глаз, и это же его и погубило: так легче работать, но на это расстояние не дотягивалась штатная камера над монитором. Камера стояла «как положено», а человек сидел так, как захотел.
Пит вошёл без стука, так же спокойно, как входит тот, кого здесь ждут. Командир не сразу поднял глаза — дочитывал строку доклада.
Они встретились взглядами только в тот момент, когда рука Пита уже легла на воротник, наклонила голову вперёд, а другая коротко ударила в основание черепа — туда, где сознание выключается быстрее, чем успевает родиться звук.
Командир рухнул лицом на панель. Пит поймал его за плечо, развернул, усадил вполоборота так, чтобы предплечье «естественно» легло на поверхность со стороны клавиатуры.
Пальцы командирской руки были тёплыми, тяжёлыми. Пит взял их как инструмент и приложил к сенсору идентификации. На дисплее пробежала полоска прогресса — система, подумав, признала хозяина.
Меню управления ошейниками оказалось достаточно примитивным. Это был обычный полевой узел, где всё устроено так, чтобы смена справлялась без лишних вопросов. Пит пробежал строки быстро, но внимательно, выбирая не только функцию, но и форму, которая не вызовет подозрений у того, кто зайдёт сюда позже.
Полная деактивация — слишком заметно. Тестирование — тоже. Он выбрал промежуточный путь: режим технического обслуживания, при котором система считала, что ошейники подключены к стенду проверки, а на деле переводила их в безопасный режим, обрубая цепь детонации. В отчётах это выглядело как плановый прогон: цифры укладывались в допуск.
Пальцы командира всё ещё лежали там, где нужно. Пит только слегка направлял их, почти не касаясь.
Дежурная линия сектора шла через потолочный динамик — один на несколько помещений. Оттуда кто-то зевнул и попросил прислать сводку за смену. Пит одним движением убрал звук.
Он поднялся, поправил тело на стуле так, чтобы командир выглядел просто заснувшим после слишком длинного отчёта, и выключил верхний свет. Из коридора теперь было видно только тусклое свечение монитора.
Ошейники стали бесполезной оболочкой. Внизу, в подвале, люди ещё этого не знали.
***
Снаружи, в узком проходе между ангаром и контейнерами, время текло иначе.
Джоанна лежала на крыше крайнего контейнера, вжавшись в ржавый металл. Рейк лежал рядом, чуть ниже, за выступом вентиляционной трубы. Дышал ровно и коротко, почти незаметно. Потому что он заставил себя научиться. Он смог собраться, и уже не искал, куда деть руки.
Вдалеке прошёл патруль — два силуэта с фонарями. Голоса долетали обрывками, спокойные, ленивые: обычный обход, ничего интересного.
Так прошло десять минут. Потом ещё пять.
— Он там давно, — шевельнул губами Рейк так, чтобы слова не стали звуком.
Джоанна не повернула головы.
— Он не опаздывает. Он работает.
Со стороны ангара донёсся металлический лязг — где-то задели пустую канистру или сдвинули железяку. В таких местах железо звенит даже от сквозняка — но именно поэтому любой лишний звук опасен: он не обязан быть тревогой, чтобы стать поводом для проверки.
У входа в проход мелькнул свет фонаря. Один из миротворцев остановился у края контейнеров и повёл лучом по стенам, по земле, по нижним ящикам — неторопливо, внимательно.
Их прикрывали выступ борта и тень от балки. Сверху контейнер был просто неровной ржавой плоскостью. Луч прошёлся по крыше — в полуметре от них.
Секунда. Две. Три.
Рейк не дёрнулся. Не сглотнул. Не сделал вдох глубже. Он смотрел туда, где свет мог в любой момент стать концом, и держал себя, как держат оружие на предохранителе: готовым — и молчащим.
— Эй! — крикнул второй патрульный из-за угла. — Ты чего там застрял? Давай быстрее, смена через двадцать минут!
Первый ещё раз повёл фонарём — ниже, по земле, — и пошёл дальше, бормоча что-то себе под нос.
Джоанна выдохнула медленно, как будто разрешила себе прожить ещё одну минуту. Рейк дождался, когда шаги уйдут окончательно, и только тогда позволил воздуху вернуться в грудь.
Джоанна повернула голову — ровно настолько, чтобы увидеть его глаза. В них не было паники. Было напряжение. Она ничего не сказала — только едва заметно кивнула. В её мире этого хватало для выражения поддержки.
Внутри ховеркрафта Лин слышала их дыхание в наушниках: сначала слишком ровное — нарочно ровное, — потом обычное. Петлички передавали только шёпот и вдохи: ровно столько, чтобы не потерять друг друга и не разговаривать вслух. Лин продолжала слушать эфир противника, отсчитывая минуты до возвращения Пита.
***
Под ангаром пахло мокрым камнем, старой ржавчиной и усталой электроэнергией.
Пит спустился по узкой лестнице, считая ступени, чтобы не оступиться. Свет здесь был редким и жёлтым — старые лампы за металлическими сетками. Тени от решёток ложились на стены полосами, как на теле зверя, долго сидевшего в клетке.
Помещение, где держали «четыреста пятьдесят первый», когда-то было распределительным узлом: бетонный прямоугольник, кабели в боковых нишах, шкафы со стёртой краской маркировкой. Теперь в центре стояла клетка из металлических прутьев — сваренная торопливо, но крепко. На прутьях поблёскивали кольца — те самые, к которым обычно цепляют цепи или провода ручного управления ошейниками, чтобы не болтались.
Двое миротворцев сидели у стены, ближе к двери. Один ковырял ногтем треснувший пластик на прикладе винтовки. Второй лениво гонял по полу жетон — играл сам с собой, водя его между меловыми квадратиками.
Ошейники заменяли им половину дисциплины: когда у тебя есть красная кнопка, лишняя бдительность кажется излишеством.
— Сколько до рассвета? — спросил первый, не поднимая глаз.
— Не твоя забота, — отозвался второй. — Наше дело — сдать их живыми. Дальше пусть другие возятся.
— А если кто-то решит поиграться с ошейниками? — хмыкнул первый.
— Тогда нам уже всё равно будет, — пожал плечами второй и вернул жетон на исходную точку.
Они говорили так, будто люди в клетке — мебель. Даже не презрение — привычка.
Пит стоял в тени бывшего щитка и считал паузы между фразами, линии их взглядов. Они ни разу не посмотрели вверх. Это было удобно.
Он достал тонкую пластину — кусок обшивки, найденный наверху, — и швырнул её вдоль стены
