машин, чтобы надёжно отследить даже ближайшие выходы. А тут время и энергию сэкономим. Тройка роботов, даже в воздух не поднимаясь, по стенам нагонит группу. Обеспечит мониторинг, проверку пути и надёжное преследование на безопасном расстоянии. Даже если люди разделятся.
— Знаешь, они не люди, — покачал головой Птах. — Не в нашем понимании слова. Не могут люди бросать своих, словно экспонаты, послания или семена раскидывая. Землекопы какие-то.
Шагая рядом, мужчина ещё раз пролистал слепки записей местных жителей, посмотрел материалы по туннелям. Выдохнул и высказался:
— До сих пор не понимаю, что мне кажется страшнее. Но! Лабиринты точно на вершине списка. Ветхие каналы в подземном мраке, чьи сети минимально поддерживаются от разрушения ордой машин. Почти везде там тишина, кроме звуков механических затворников, собранных и тлеющих во тьме.
— Я не совсем понимаю, — повернулась девушка и спросила: — чего ты боишься?
— Человечество всю историю боится смерти, не желая теряться в нитях ДНК. Сейчас миллиарды людей не верят в цифровое бессмертие, не связывая сознание с общим переносом информации. Кто-то считает воспроизведение смертью, кто-то боится спать. А я бежал от общего мышления, от свитых в откровенную порнографию мыслей множества. В ужасе не захотел потерять собственную личность в общей раме, в какофонии жизни. И зачем? Ради того, чтобы потеряться в одном из туннелей на глубине? Сгинуть по собственной воле. Ради этого мы топали за сумасшедшими сумасбродами, так?!
Недовольство Птах продолжал выражать уже на подходе к основному спуску, где туннель ушёл основательно на глубину. По дороге вниз желание говорить пропало у обоих. Следующие двадцать минут спутники шли по просторной ветке, около пяти метров в диаметре. Практически в полной тишине. Шаги отдавались гулким эхом в трубах, чьи уходящие вперёд плавные змеиные изгибы выхватывали лучи света костюмов.
Пока путники шли вперёд, в стороны пару раз отходили коммуникации и отверстия вентиляции. Воздух в обездвиженных тоннелях оказался неприятен и действовал угнетающе в чистом виде на организм. Костюмы фильтровали его, оставляя только гадать, есть ли подобные устройства у местных обитателей или им остаётся довольствоваться спёртой смрадной смесью.
После очередного ответвления Птах начал отсчитывать про себя шаги, не решаясь снова поднять вопрос о выборе дороги. На девятнадцатом шаге оба преследователя остановились. Из-за поворота навстречу им спешила пара ботов, ранее отпущенных вперёд. Разведчики замедлились в трёх шагах от пары людей и расположились на некотором расстоянии у потолка. Аня вытянула руку перед шагнувшим было Птахом, жестом остановив мужчину и повернув к нему лицо с детской улыбкой. Зазвучавший голос, приглушённый прозрачным шлемом и дополняемый динамиками, казался настолько привычным, словно они разговаривали на лужайке перед лесом.
— Подожди, подожди! — быстро сказала она. — Это моя маленькая мелочь. Сама разберусь.
Два робота, перебирая лапками по стенам, через минуту двинулись обратно, прочь от спутников, в уплотнение темноты. Спустя пару секунд, в почти материальном мраке тоннеля проступили три нити, скрутившие в движении по спирали в вервие, заспешившие вдаль. Птах сделал пару шагов вперёд, ускорился и вновь замедлил темп — реакция нити плавно подстраивалась под движения мужчины. Он уже было поспешил за маяком, как почувствовал толчок в левое плечо.
— И нельзя похвалить? — Аня обошла мужчину, повернувшего голову. — Как вписана нить в лабиринт, как удобно придумано. Эффект полёта маячка с экономией энергии — прекрасный компромисс практичности и эстетики. Чёрт, не дождёшься внимания, даже оставаясь единственной, адекватной и близкой девушкой на сотни километров в округе.
— Извини, это, наверное, паранойя, — сказал Птах, зашагав следом, спустив часть шлема и потерпев лицо рукой. — Мысли как воздух, не двигаются и дурно пахнут. Например, ты задумывалась, сколько роботов наблюдения за местными исчезло за последний месяц.
Девушка немного наклонила голову, кивнула и ответила:
— Десятки. А у нас все возвращаются. Я поняла тебя.
— А ещё эти шорохи, в которых слышится что угодно, но не передвижение наших роботов и не работа случайно встреченного ремонтника. Одно копошение отмирающих паразитов в настоящей жизни.
— Почему? Роботы и сети поддерживают, а не мешают живому.
— Потому что в наших машинах здесь я вижу призраков. Они не несут человеческих ценностей. Нет цели, нет жизни, одни вероятности возвращения. Всё ради расчёта, что выгоднее поддерживать часть инфраструктуры из-за возможностей использования. Неопределённость проекта меня завораживает. То ли из-за нескладности, то ли из-за скрежета, то ли по незнанию. Внутри зажёвывают что-то шестерни.
— Всё-таки надышался и наговорился, — обернулась Аня. — Мы здесь человечные. Роботы поддерживают генераторы, используют природные источники энергии, сохраняя постоянным количество работающих станций. Тепло земли или течение воды приводит механику в движение — уже не так важно. Мы здесь не приносим вред. У сетей внизу цель простая, с которой тем не менее сложно и необходимо справиться. Перемещение, очистка и хранение.
Девушка вывела знакомую систему тоннелей, но теперь точками подсветила машины. Скопления и производственные мощности, отдельные точки на длинных участках. Аня кивнула и продолжила:
— Чтобы поддерживать систему туннелей в приемлемом состоянии роботы множат себе подобных и дорабатывают последние решения и модели под условия действительности. Большая цивилизация, искусственная и осмысленная, с целями и эволюцией. Оставила в собственной колыбели оплот из идей учёных и технических решений в самих машинах. Они вполне могут просуществовать здесь дольше и больше человечества, изменив себя с утратой целеполагания нами на симбиоз с биосферой.
— Нет, давай перейдём от индукции к дедукции, — помотал головой мужчина. — Человек думает о смысле и конечности жизни. И спасается от мыслей, неспособных к решению задач, находя маленькие радости: уют и забота, работа и хобби, близкие и родные. Например, всю жизнь строит и обустраивает жилище, поддерживая тепло и жизнь внутри знакомых стен. И когда годы в приятных заботах незаметно пролетают сквозь тело и стены, последние требуют всё больше внимания против всё падающих к старости сил. Старый человек не успевает сам делать всё, а когда масса значительных дел уже не позволяет спокойно посмотреть из окна, он видит то, на что раньше не хотел обращать внимание.
— Особенно по утрам перед зеркалом, — согласилась Аня.
— Да. Старение приносит неумолимое разрушение прежних привычек. Двигаться, дышать и обустраиваться как раньше уже не получается. Мы отпускаем мир, не в силах держать все нити в руках. И на втором приближении вот этой тяжести принятия, растворения или развития сознания со временем я не нахожу в машинах. В моих глазах нет ценностей и весомых целей в таком существовании.
— А у детей подземелья нет пока проблем осознания смертность, — кинула головой Аня, задумчиво слегка вытягивая слова, — Пока я не знаю случаев отрыва наших машин от нашей
