россказни про зачарованный лес перестали казаться бредом. Суеверная тревога холодком прокралась в сердце. Но я крепче стиснула прохладную ладонь Мишки, прогоняя дурацкие мысли.
«А вдруг он под чем-то?» Потому и бледный, и странный. Не зря же слухи ходили, будто он колется.
– Верь мне.
И я постаралась верить изо всех сил.
Нога зацепилась за торчавший из земли корень. Я не удержалась, выставила вперёд руки, и они врезались в колкий ковёр из старой хвои.
Поднялась, опершись о ствол… О ствол?
Лес.
С неохватными старыми соснами, чьи лапы сплелись наверху, скрывая небо. Сырой мшистый воздух казался таким густым и диким, будто никто никогда его не вдыхал. Я нервно оглянулась. Только что шла по стройке… А теперь и впереди, и позади – лес. Одинаково густой и нехоженый.
Мишка!
Я дёрнулась, но его не было. Выпустила руку, когда падала, и будто не удержала его самого. И теперь не знала, что хуже – оказаться одной в чужом, непонятно откуда взявшемся лесу или снова потерять Мишку.
– Мишка! Мишка, ты где? – выкрикнула я.
Голос раздробился на много окриков и разлетелся по лесу, не стихая даже очень-очень далеко. Я хлопнула себя ладонью по губам. Учитель биологии говорил, что не надо кричать в лесу. Но сейчас я испугалась собственного голоса вовсе не потому, что внимательно слушала на уроках.
Я не знала, что водится в этом лесу. И не хотела, чтобы это что-то меня услышало.
А вот что мне и правда стоило бы вспомнить – так это правила ориентирования. Что-то там было про мох на стволах и север. Только вот я не знала, с какой стороны света попала в этот лес, так что даже компас не помог бы. А если Лёша не врал, этого места и вовсе нет на картах.
Но почему Мишка привёл меня сюда? Почему бросил одну? Я схватилась за нитку бус, как за последнее доказательство. Вдруг он тоже, как я, попал в лесную ловушку и где-то оглядывается и зовёт меня?
Я плюхнулась прямо на землю и обхватила себя руками. Слишком уж городской я была, и все эти истории о том, как заблудившийся ребёнок провёл ночь в лесу, жутко меня пугали. Мне очень не хотелось быть тем самым ребёнком. Особенно в таком лесу.
Сидеть стало холодно. С мокрой из-за отсыревшей хвои задницей я поднялась и потёрла лицо рукавом. Оставаться и дальше на месте, ожидая непонятно чего, было глупо.
Я закружила вокруг, пытаясь отыскать хоть какое-то подобие тропинки, но место казалось диким и нехоженым. Нетронутый хвойный ковёр, кочки и овраги, замшелые поваленные стволы. Шорохи и поскрипывания над головой – будто кто-то шныряет в ветвях, но стоит поднять голову – даже колыханий от ветра не видно.
– Найди меня.
Шёпот не громче шелеста крыльев ночной птицы.
Я дёрнула головой вправо, влево. Мне не померещилось, точно не померещилось! Я стала вглядываться в просветы между сосен, но переплетение мха и коры казалось таким монотонным, ненарушаемым ничем.
И вдруг я увидела… Сначала просто колебание воздуха, а потом неясный образ. Мишка! Он брёл куда-то в чащу, как лунатик. На этот раз я не побоялась окликнуть его, но он не обернулся. Тогда я бросилась следом – как же я сразу не заметила эту тропу, свободную от валежника и оврагов. Только бы не упустить, не потерять из виду Мишкину спину…
Я едва смотрела под ноги, а потому не заметила, как тропинка запуталась в торчащих корнях, как подступили друг к другу стволы. И вот уже впереди не просвет, а ловчая сеть из живых и мёртвых веток. Я полезла в обход через какие-то кусты, но пока продиралась и кружила между деревьев, окончательно заплутала.
Может, надо было как-то пометить, каким путём я шла. Хотя зачем? Тут всё одинаковое. Одинаково чужое, одинаково дикое, дремучее и древнее.
Я вышла на поляну, посреди которой раскорячился порыжевший от времени пень. Неужели тут кто-то отважился рубить деревья? Но я так устала, что плюхнулась на него, как в кресло. И тут же подскочила – что-то кольнуло. Я уселась прямо на горстку усохших орехов.
«Вот это стул, – на нём сидят. Вот это стол, – за ним едят», – не к месту вспомнились слова детской сказки. Можно было бы просто отряхнуть пень, но сидеть на нём окончательно расхотелось.
– Ищи, ищи, ищи, ищи, – раскатилось по лесу.
Я заозиралась. Уже знала, что должна увидеть. Вдруг, если найду быстрее, сумею догнать?
И я снова бежала, пока лес не заплёл дорогу, не пустил ложными путями. Живот сводило от голода, я ведь так и убежала, не позавтракав. С досадой вспомнила орешки. Совсем старые и наверняка горькие, но кто знает, сколько я буду тут блуждать?
Смогу ли вообще когда-нибудь выйти?
– Я иду! – крикнула в следующий раз, когда лес позвал, поманил образом Мишки.
Там, куда он шёл, я видела просвет: казалось, что лес кончается, и я вот-вот – если пойду за ним – выберусь. Мне даже послышался далёкий гул электрички.
– Он мёртв, – зашептали деревья, сучья снова попытались преградить путь.
– Не лезь, не мешай! – прокаркала ворона, кружившая надо мной.
Я отступила на шаг. Со мной говорил лес или сам с собой? Всё одно жутко! Но я уже выбрала – идти. Пусть образ только дразнит, но лучше так, чем бродить бесцельно. Будут ли меня искать? Придёт ли к маме снова участковый с круглым розовым лицом?
Я ломанулась вперёд через колючие заросли, защищая лицо предплечьями.
– Оставь, – царапала ветка.
– Он мёртв, сама погибнешь, – цеплялась за ногу заросшая мхом кочка.
Я решила, что проберусь, во что бы то ни стало. Иначе чего стоили мои слова, слёзы? Зачем я наорала на Лёшу, если сама отступаю? Вон же Мишка, ещё немного – догоню.
Я спрятала кисти в рукава косухи, опустила лицо и, пиная, толкая боком колючую тугую преграду, полезла напролом.
– Пусти, пусти, пусти, – цедила сквозь зубы.
Что-то резануло щёку, и двигаться сразу стало легче. Будто лес сам испугался вида выступившей крови.
– Всё – обман.
Я выбралась, тяжело дыша, фыркая от забивших нос трухи и мошек.
Здесь было так светло. Словно я преодолела какую-то невидимую черту и из леса фильма ужасов попала в лес сказочный. По-августовски тёплое солнце стелило золотую дорожку по траве, в вышине переговаривались птицы.
– Мишка! Мишка! – закричала я.
Его было не видать, но я знала теперь, что иду верно. Он там, должен быть там! Пожалуйста, пусть оно чем-то да кончится. Я готова была
