Все это было произнесено бывалым старшим охранником с настоящей ненавистью — с той самой лютой, вечной, передаваемой из поколения в поколение. Его родители родом из самой глубинки, сотни километров от восточного побережья к центру материка. Их изгнали больше шестидесяти лет назад и им еще повезло — самых строптивых сожгли заживо на крестах. Это вообще фирменная фишка проклятого Альбаира и его штурмовых бригад — там, где они прошли, всегда поднимаются пылающие кресты с орущими на них селянами. И в первую очередь они убивают старейшин. Убивают даже в том случае, если пеоны, чудом прослышав о идущей к ним смерти, сами снимаются с места и двигаются к восточному побережью. В таком случае минимум пара ублюдков догоняет беглецов на байке, легкой багги или настоящих стальных скакунах… сеньор, а тебе приходилось видеть стального коня?
Я кивнул, медленно целя текилу и смотря не туда, где скользил луч прожектора, а в сумрак где он только что прошел — если кто прячется под водой, то вынырнет сразу как только над башкой промелькнет размытое светлое пятно. Вообще в таких случаях нужно два прожектора. Один светит по кругу, другим управляют хаотично, каждый раз направляя в неожиданное место, чтобы никто не мог предугадать игру луча.
А видел ли я огромные стальные шагоходы по пятнадцать метров в высоте?
Я снова кивнул. И охранник, влив в себя порцию теплого алкоголя, опять заговорил.
С его дедом так и случилось — он был старейшиной. Мудрым, добрым, никогда никому не причинявшим вреда. Его предупредил прибежавший в селение жестоко обожженный дальний родич с соседнего селения дальше к западу. Вняв предупреждению, они снялись уже через два часа и спешно двинулись на восток. Они прошли безостановочно больше суток, загоняя и бросая животных. Но их все же догнали. Остановили. Построили. Один из чужаков прошелся вдоль неровного строя, безошибочно узнал старейшину и его ближайшего помощника. Другой в это время сколачивал кресты. Двоих вывели из строя, деловито примотали к крестам, облили маслом с головы до ног и сказали всем смотреть, а если кто убежит или отвернется — убьют его вместе с семьей. И подожгли. Все селение стояло и смотрело как в огне орут и корчатся два ни в чем неповинных человека, всю жизнь посвятивших распашке полей и мирном взращиванию маиса. Чужаки дожидаться не стали и, развернувшись, умчали на багги прочь. А люди потушили огонь, вырыли ямы, похоронили останки и… повалились без сил. Только на следующий день они продолжили путь на запад, памятуя о прощальных словах чужаков — если не исчезнут из этой местности в ближайшие дни, то глаза леса сообщат о них и тогда придется сжечь уже всех поголовно, включая детей. И путь у них только один — на запад, к ближайшему побережью. Но перед тем как покинуть место сожжения, его отец, тогда еще совсем молодой парень, младший из четырех сыновей, покопался в пепле и добыл оттуда несколько предметов. Вот один из них — запустив руку под старую просторную хлопковую рубаху, охранник вытащил висящий на шнурке длинный стержень и показал мне. Я поманил пальцами и после некоторого колебания, он снял шнурок с шеи и передал мне.
Поднеся к глазам, я внимательно рассмотрел металлический стержень, не забывая при этом поглядывать в сторону бороздящего мутные воды луча прожектора.
У меня на ладони лежал стальной гвоздь. Трехсотка. Увеличенная шляпка, толстый мощный стержень, одна сторона чуть сплющена и на ней вырезана надпись «КАРА АЛЬБАИРА». Причем сам гвоздь не ручной работы, он вышел из станка, а вот сплющивали его и писали надпись уже вручную. Кончик гвоздя затуплен, но скорей всего это сделал тот же, кто проделал аккуратное отверстие под шляпкой, чтобы пропустить сквозь нее волосяной шнурок. Я сделал резкое движение будто швыряю хрень в воду, усмехнулся, когда охранник, вскрикнув, резко дернулся и вернул амулет ему. Шумно выдохнув, он поспешно накинул шнурок на шею и убрал под рубаху.
— Не шути так, сеньор! Мой отец сделал четыре таких амулета. У него три сына и каждому из них он отдал по такому. Еще один оставил себе и был похоронен с ним на груди и со старой навахой в руке. Он поклялся, что если там в загробном мире встретит проклятого Альбаира, то первым делом воткнет наваху ему в грудь. Остальные его братья отказались от мести. Двое ушли в Нова-Фламму, третий двинулся к Церре и уже много лет от них нет вестей. А вот мы не отказались от памяти… и от мести…
— Мести? — переспросил я.
— Мести, сеньор! — твердо ответил он — Кровная месть!
— И где она?
— Кто, сеньор?
— Месть — я неприятно улыбнулся, глядя ему в глаза.
Вытянув руку, я упер палец ему в грудь, прижав гвоздь к телу:
— Ну носите вы эти амулеты мести. Дальше что? А никакого дальше и нет. Все случилось больше пятидесяти лет назад. Твой отец так и умер с опаленным гвоздем на груди… но не отомстил. Ты сколько уже эту штуку таскаешь на шее?
— Сорок лет! Не снимая!
— Сорок лет… надо же… — я усмехнулся шире — Альбаир своего добился.
— Это чего же?
— Думаешь просто так эти гвозди подписаны его именем? Нет. Это такой же символ страха как сжигание заживо. Тем, кто увидел сжигаемого на кресте заживо уже никогда не стереть этого из памяти до самой смерти. Еще в древности это хорошо знали и использовали. Прострелить кому-то голову… страшно, но может и забыться. А вот если с кого-то живьем содрать шкуру или убить путем срезания тысячи кровавых кусочков… либо сжечь заживо… вот это запомнится навсегда. Это вселит страх не только в твою собственную голову, но и в головы твоих детей, которых ты воспитаешь с желанием мести и… вечным страхом перед Альбаиром и его сворой.
— Страхом⁈ — рука охранника упала на рукоять навахи за поясом — Я боюсь⁈
— Не боишься?
— Нет!
— Тогда тебе вон туда — сориентировавшись я указал на запад и по случайности туда же указал прожектор, высветив темную булькающую воду и колышущиеся комки островки водорослей — Альбаир где-то там. И его ублюдки тоже там. Разворачивай лодку — и вперед. Рано или поздно ты найдешь если не самого Альбаира, то хотя бы пару его шавок — и вот тогда и берись за наваху, амиго, а не сейчас в бессильной попытке доказать свою крутость. И не надо говорить о твоей службе и чувстве долга — вендетта всегда важнее. Отправляйся и мсти. Тебя никто не держит.
Он уставился на меня немигающим пьяным взглядом. Я задумчиво изучал его лицо. Прошло около минуты и… он с шумом выдохнул и поник, убрав руку с оружия.
— Налей мне! — велел он сорванным голосом замершему парню рядом.
Тот поспешно подхватил бутылку, едва не выронил, чуток разлил, но все же разлил по стопкам, а сам сделал пару больших глотков прямо с горла, медленно отступая в тень. Судя по его виду, он мечтал только об одном — чтобы его не прогнали и не лишили возможности дослушать разговор.
Я заговорил первым.
— Месть… это для тех кто будет мстить. Неважно хочешь ты мстить или нет, боишься или нет, считаешь это правильным или нет. Главное — ты будешь мстить. Ты подготовишься, разработаешь план, каким бы он ни был, наточишь наваху и отправишься мстить, твердо зная, что идешь разменивать свою жизнь на чужую. Или не станешь ничего подготавливать — увидел, напал и плевать что там будет с тобой лично. Вот что такое месть, амиго. Она для тех, кто действует… а не просто носит шнурок со старым гвоздем на шее…
Он молчал. А я, сделав еще глоток текилы, задумчиво продолжил:
— А он действует умно… и живет долго… пятьдесят лет назад уже орудовал в глубине материка? За полвека придвинулся почти вплотную к побережью, создав здесь пока не трогаемую им буферную зону. Как же сука умно…
— Почему умно, сеньор? — это не удержался от вопроса затихший в сумраке парень рядом с прожектористом, решивший, что сон не для молодых — Почему?
— У побережья в тропиках всегда больше жратвы — равнодушно ответил я — Здесь соединяются вместе дары суши и океана. Неурожай в одном месте — жрешь больше с другого источника. Нет охоты — рыбачь, собирай моллюсков. Океан стал дарить меньше — топай в джунгли, лови рыбу в реках. Поэтому вытеснение населения в прибрежную зону не обречет их на голод и заодно успокоит, не заставит думать о возвращении назад в родные джунгли. Умно… очень сука умно… От этой продуманной тактики пахнет серой слизью…
