для других. Натянув улыбку, я тихо произнесла:
– Ты в порядке? – (Хотя мне на самом деле плевать).
– Чувствую себя лучше, чем когда-либо, – она осклабилась еще хищнее, и я даже оглянулась, чтобы увидеть, как все на нас уставились. Чужие взгляды тоже стали совсем загипнотизированными и пустыми, но без исключения направленными на меня. Я собралась и взглянула на ситуацию по паучьи – теми глазами, которые Аида не замылила.
Передо мной стояла усталая, но тщательно замаскировавшаяся свою измученность девушка, от кожи которой сухими струпьями отпадала косметика. Я замотала головой, заморгала и выпуталась из её рук, хотя больше не чувствовала злости, лишь страх. Вышла бы глупая пугалка, если бы она издевалась, но истинный ужас всегда выглядел наивно. Я могу быть сколь угодно похожей на паука, но арахнофобы испугались бы меня единожды, а затем разглядели уже, по сути, неядовитую натуру. Но в помешательстве Аиды было что-то неподдельно чёрное, и подозрительно ухудшавшееся с каждой нашей встречи.
– Вздремни чуток, – почти по-дружески посоветовала я. – И так сегодня слишком светло, а впереди ещё целый праздник на ногах...
– У тебя есть что перекусить? – Аида облизнула сухие губы. От слюны бордовая матовая помада потрескалась.
– Опять ты... – я почти выругалась, но затем обратила внимание на то, как Аида выворачивала свои же руки. – Слушай, сходи к медсестре, что ли, это ненормально как-то...
Она вопросительно уставилась на меня и нервно засмеялась. Замечать отклонения в ком-то невежливо, но в безупречной Аиде, наследнице великой красоты Ширвани, за последний месяц я хорошо научилась находить изъяны, которые помогали мне чувствовать временное превосходство. Но если раньше мои придирки кончались на отпечатанной на веках туши, или торчащих на скинни-джинсах нитках, то теперь Аида пугала тем, как болезненно впали её щеки под высокими скулами.
– Это же временно, голод со всеми случается, – она растерянно заморгала. И снова схватилась за моё плечо, да так, что её руку пришлось резко откинуть. – Со всеми же? С тобой бывает?
– Да, – я отступала, но она цеплялась за меня. – Мне пора.
Я всё твержу это всем и вся – куда мне пора? Куда я спешу? И почему-то всё не могу открыто сказать – «я не хочу здесь быть, я боюсь здесь остаться». Мне хотелось бы думать только мелких столкновениях, и не расширяться в тревогу за весь сумасшедший выпускной год.
– Слушай, ну может хотя бы карамельная конфетка? – Аида преградила мне отступ. – Я бы и с фуршета взяла, так и не распаковали ещё толком ничего...
– Не смей! – Я вспыхнула и наставила ей к носу указательный палец, даже встала на носочки, чтобы напугать посильнее. – Не смей трогать еду для праздника! И вечером тоже! Возьми себя в руки! Хоть училище всё сожри, хоть себя – но еду не смей!
Аида скукожилась под волной накопленной ярости, замялась и затопталась на месте. Я жадничала не потому, что организаторам в самом деле запрещено касаться фуршета, а потому, что главное правило праздника – ничего заранее не тащить из холодильника, что мама приберегла на кошмарный стол. И потому что я над этим меню долго корпела, учитывая потребности большинства и меньшинства в пропорциях. Даже прочла целую книгу знаменитого адского шеф-повара, чтобы всем угодить, и поэтому гадкие руки Аиды подпускать ни к чему не могла. К тому же, от голода её никто не умирал – повторяла я себе раз за разом строгие мамины слова.
Из жестокого перегиба меня вывел и отвлёк ясный голос Рябы:
– Плетя! Подойди сюда, пожалуйста!
Я на пятках отвернулась от Аиды и пообещала себе, что до того, как наступит Кошмар, я на неё даже не посмотрю. Оставалось лишь надеяться, что он всё-таки наступит.
Спортивный зал поплыл и будто сузился, но расстояние между мной и Аидой не увеличивалось, а растягивалось как натянутая нить или острая тетива, придерживающая стрелу. Наконец я зацепилась за Рябу, как за якорь поневоле, и ощутимый взгляд соперницы отвалился от моего затылка, а суета вокруг вернула себе краску и звук.
– Что у вас тут? – выдавила из себя я, как после долгого нырка в глубину бурной реки.
Ряба показала мне абсолютно одинаковые оранжевые тарелки, вырезанные по форме тыквы. Дешёвый картон бликовал на свету, но никакого другого изъяна или залома я не разглядела.
– Ну разные же? – придирчиво спросила она.
– Да нет, – я пожала плечами, но продолжила использовать Рябу как опору для передышки. – А что?
– Разные по цвету, – настаивала Курочкина и всё прилаживала тарелки к чёрному пиджаку Моры, служившей ей как молчаливый фон. – Вот эта мандариновая как будто, а вот эта – почти морковная.
Я вздохнула и улыбнулась, схватив тут же, к чему она клонила.
– Мне всё равно, – заверила я. – Пусть хоть все будут разноцветными.
Ряба обернулась ко мне и приложила свою ладонь к моему лбу, но встретила лишь здравую прохладу кожей к коже.
– Я здорова.
– Точно? – засомневалась Ряба. – Не из-за тарелок, хотя странно, что тебя эта разница не взбесила... – Она глянула на Мору, прикусив губу, и та деланно отвернулась, чтобы разложить шпажки с черепками по сыру с плесенью. – Просто месяц у тебя был тяжелый. И я волнуюсь о том, как для тебя закончится этот учебный год.
Ряба опять посмотрела на меня своими кристальными камешками-глазами, почти золотистая в своём желании помочь. Я испуганно вздрогнула.
– Главное, чтобы он закончился, а как – уже неважно... Нужна моя помощь?
– У нас тут прибыло помощников...
– Ума не приложу, как ты умудрилась их было сюда заманить, – я огляделась и похлопала Рябу по плечу в пёрышках. Я нахваливала её, как хотела бы получать похвалу сама. И продолжала нервно мять её, покачивать, как антистрессовую игрушку. У неё наверняка тоже всё ужасно, как у меня – кошмарнее обычного, поэтому мы будем в порядке, обязательно будем, и я себе это повторяла в голове снова и снова.
9. Танец
Я прикрывала лоб рукой, листая ленту квадратных
