Я взглянула на него украдкой. Его щека наливалась синим, у виска пульсировала жилка, но он сидел, будто не замечая боли. Спина прямая, плечи напряженные, глаза — все еще темные, как грозовые тучи. В них не было привычного спокойствия и легкой насмешки, только чистая ярость и... что-то еще. Глубокое, выжигающее изнутри.
Словно почувствовав, Ростопичн медленно повернул голову. Его взгляд опустился на мои трясущиеся руки. Молча он протянул свою — теплую, крепкую — и накрыл мою ладонь.
— Господи, я так испугалась... — призналась сбивчивым шепотом.
— Я тоже.
А вот его откровение стало для меня полнейшей неожиданностью.
— Когда услышал голос Мещерина и ваш вскрик в парадной, — прибавил он. — Чуть не вышиб дверь, но потом вы выругались, и у меня отлегло на душе, — неосознанным жестом Ростопчин потер ладонью грудь.
Невольно я проводила его движение взглядом и коснулась им расстегнутой рубашки. На груди в разошедшемся вороте виднелась полоска обнаженной кожи. Я не собиралась глазеть, но взгляд не слушался, застрял — в ямке между ключицами, в движении его кадыка. Я заметила, как тонко и плотно на нем сидит рубашка, как она прилипла к телу после схватки, подчеркивая рельеф груди.
Тепло разлилось по щекам, и я поспешно отвела глаза.
До того, как Ростопчин заметил мой совершенно непотребный взгляд, мы услышали шум из парадной. Дверь так и осталась незакрытой после того, как Мещерин втолкнул меня в квартиру. Шумно топая, на этаж поднимался швейцар Степан.
— Ольга Павловна! — разнёсся его зычный бас. — Приключилось чего? Громыхало...
Я поднялась, и Александр Николаевич тут же встал следом.
— Это Степан, наш швейцар.
— Отправьте его вниз. Не говорите ничего про выстрел и драку. Соврите, — сквозь зубы коротко велел он, и я не стала ни спорить, ни задавать вопросы.
Развернулась и заспешила в прихожую, попутно закрыв дверь в гостиную, чтобы ничего нельзя было увидеть.
Степан, озадаченно потирая шею, стоял посреди площадки на этаже.
— Все в порядке, — чуть задохнувшись, сказала я, едва показавшись в прихожей. — Кресло случайно уронила, вот же я неловкая.
— А-а-а-а... — протянул он с сомнением. — А знакомого-то своего встретили?
— Какого знакомого?
— Ну, который к вам поднялся, ровнехонько незадолго до вашего появления. Я ж еще внизу сказал вам, что он справно времечко подгадал.
Вот же черт!
Оказывается, среди глупой болтовни Степана притаилась настоящая жемчужина! Которую я упустила.
Знакомым, очевидно, оказался князь Мещерин.
Но что бы я успела сделать? Ростопчин ведь уже находился в квартире, я бы не смогла с ним связаться...
К чему об этом сейчас думать? Все уже произошло.
Мысленно я махнула рукой и улыбнулась Степану.
— Не встречала никого. Может, разминулись?.. — задумчиво поднесла ладонь к подбородку.
— Да? — крякнул швейцар. — Чудно! Мне-то он и квартирку вашу назвал, и как зовут, и что он ваш этот... ну, кто тоже детишкам в школе преподает...
— Не знаю, Степан, — я развела руками. — Может, через черный ход ушел? Или не ко мне он направлялся вовсе, обманул тебя.
— Да мимо меня мышь не проскочит! — разгорячился швейцар и лупанул себя кулаком по груди.
Я же сделала строгое лицо.
— Все, Степан, некогда мне.
— Ой, Ольга Павловна, прощения просим-с, не хотели-с отвыкать, — сразу же перешел он на заискивающий тон.
Смягчившись, я кивнула.
— У меня все хорошо, не тревожься. Ступай лучше вниз, чтобы мыши не проскакивали.
Швейцар угодливо засмеялся и начал пятиться к лестнице, а я же закрыла, наконец дверь и выдохнула. Когда вернулась в гостиную, Мещерин уже не просто валялся на полу, а сидел, по-прежнему связанный и к тому же еще с кляпом. Наверное, пытался кричать, пока я говорила со Степаном.
Ростопчин же стоял у плотно зашторенного окна. Он уже успел надеть сюртук и отыскать шейный платок, и даже прикрыть им разорванную рубашку, мудрено завязав на шее. Вкупе со следами драки на лице, каплями крови на белоснежной ткани смотрелось забавно, но усилием воли я подавила улыбку и подошла к нему.
Заплывшие от ударов глаза Мещерина провожали каждый мой шаг, выжигая клеймо исходившей от него ненавистью.
— Почему вы сказали ничего не говорить Степану? — шепотом, чтобы не услышал князь, спросила я.
— Не нужно, чтобы знали посторонние, — также тихо ответил он, косясь одним взглядом на Мещерина.
Тот как раз принялся дергаться, извиваясь всем телом и пытаясь избавиться от веревок. Его потуги нервировали и пугали, и я обхватила руками локти и сразу же почувствовала, как теплые ладони Ростопчина легли на плечи.
— Я привязал его к стулу. Никуда не денется.
Словно в ответ, Мещерин что-то замычал, бешено выпучив глаза. Меня передернуло от отвращения и неприязни, и я поскорее отвернулась, уткнулась подбородком в плечо Александра.
— Здесь есть водопровод и ванная комната. Вам бы смыть кровь.
— Сперва нужно привести людей князя Хованского. Я спущусь к ним по черной лестнице и позову. Не побоитесь остаться с ним одна? Буквально на несколько минут. Он крепко связан, никуда не денется, — заговорил Ростопчин глубоким, убаюкивающим и успокаивающим голосом.
— Не побоюсь, — ответила решительно и покосилась на два револьвера, которые лежали на столе рядом с нами.
Один точно принадлежал Мещерину, а второй, выходит, Ростопчину. Почему же он его не использовал? Почему буквально заставил князя выстрелить, выкрутив тому руку? Ведь мог треснуть чем-то тяжелым по голове, и тогда бы обошлось без пальбы и без драки.
Нахмурившись, я твердо решила, что непременно обо всем расспрошу Александра Николаевича.
— Вот и славно. Вы умница, Оля, — сказал он тихо и, покосившись на Мещерина, все же приблизился ко мне и оставил на лбу целомудренный поцелуй. — Я очень быстро.
— Почему вы меня ненавидите?
Я вскочила, как только Ростопчин покинул квартиру. Времени оставалось немного, уже вскоре Мещерина увезут, и я сильно сомневалась, что когда-либо смогу переговорить с ним с глазу на глаз.
К князю я подошла не без опасений. Конечно, Александру Николаевичу я верила. Если он сказал, что крепко связал Мещерина, и тот никуда не денется, значит, так и есть. Но приближаться к человеку, который четверть часа назад сунул мне под ребра револьвер, было все равно страшно.
Я остановилась в нескольких шагах от князя и осмотрела веревку, хотя бы визуально убедилась, что она действительно обхватывала Мещерина вместе со стулом. Вытаскивать кляп было брезгливо невероятно, и я постаралась наклониться как можно сильнее, лишь бы не подходить к нему совсем близко.
Выпучив глаза, словно мертвая рыба, князь внимательно наблюдал за каждым моим движением.
Он мог, конечно, закричать, этот риск я осознавала. Но едва ли кто-то придет к нему на помощь. Скорее, Ростопчин меня отругает, если услышит.
Поборов брезгливость и дрожь, я вытащила тряпку у него изо рта и отложила в сторону.
— Так почему? Что я вам сделала?
Мещерин, едва я убрала кляп, закашлялся — хрипло, надсадно, так что на лбу выступили капли пота. Я стояла в стороне, прислушиваясь к этому кашлю и ощущая, как нарастающая тошнота подступает к горлу. Мне было мерзко от одного его вида: обвисшее лицо, судорожные подергивания подбородка, слюна на губах.
— Я вас презираю, — оскалился он, глядя мне в глаза снизу вверх. — Вы и вам подобные… Выскочки, забывшие свое место.
Он кашлянул снова, сплюнул и с трудом выпрямился на полу, насколько позволяли веревки, и поднял на меня глаза. В них застыло не безумие, не ярость, а горькая, старая обида. И что-то еще. Глубокое, темное.
— Вы, такие как вы... вы размываете границы. Врываетесь туда, где женщинам не место. Вы не понимаете, что это подтачивает саму основу — рушит здание, на котором держится Империя!
Он говорил все громче, сипло, срываясь.
— Все, что я делал, я делал ради порядка. Ради целостности. Ради государства. Я всю жизнь боролся за то, чтобы все оставалось на своих местах. Мужчина — мужчина. Женщина — женщина..
