карта каких годов?
Я пожала плечами.
Когда бересту рисовали, художник даже грамоте был не обучен, не то что цифрам и годоисчислению. Нарисовал грибы и курицу – и то славно. А клубки навигации уже позже изобрели.
– Тогда нечего рассиживаться. По коням и в путь! – бодро воскликнула я.
– А обед? – непонимающе поднял на меня голову Финист. – После поляны обещали привал.
– Без обеда, – оборвала я. – И так времени достаточно потеряли. Как кони устанут, так и остановимся. Просто плотнее поужинаем.
Лица моих спутников омрачились, Финист явно приготовился возражать, а вот Вихрь просто пожал плечами.
– Царевна права. Чем дальше продвинемся, тем лучше. Кто знает, что нас ждет впереди, и где еще мы задержимся.
С мужчиной никто спорить не стал.
– Шовинисты, – пробубнила я себе под нос, понимая, что если бы не мой статус, меня бы в этом походе даже за человека не посчитали.
Теперь впереди двигался Вихрь, как единственный, кто более менее знал дорогу, да еще и к избушке собственной прабабки.
У него же в руках остался и клубочек с Грибой.
Этих двоих он спрятал в котомку, привязанную к поклаже лошади. И время от времени оттуда доносился какой-то бубнеж. То и дело душа колобка вступала в полемику с представительницей царства Грибов.
– Я от бабушки ушел, я от дедушки…
– Закрой свои сусеки, хлебобулочное. Раздражает! – огрызалась Гриба.
– Сусеки — это закрома, – начинал монотонно клубочек словно справочник зачитывал: – отгороженное место в зернохранилище или амбаре для ссыпания зерна или муки.
А вот мои спутники ехали молча. Обстановка как-то все больше сама по себе накалялась.
Из леса-то и дело начинали раздаваться странные звуки. То скрипы сухих деревьев, то волчий вой, то уханье совы, то душераздирающие завывания.
Первый не выдержал князь Елисей.
– Давайте лучину поярче сделаем? Я где-то слышал, что нечисть боиться яркого света.
Лучина все еще была у Финиста, который ехал за Вихрем, освещая в большей степени спину егеря, чем путь впереди.
– Плохая идея, – донесся голос внука Яги. – Нечисть очень даже любит свет, бывало выйдешь летом к озерцу, а там кикиморы да лешие брюхо на солнышке греют. Из-за этой лучины вокруг нас сейчас и вьються… всякие.
– Всякие? – оглядываясь по сторонам с опаской уточнил Елисей. – А можно поподробнее?
Вихрю пожал плечами.
– А я почем знаю. Всякое оно на то и всякое – пока на свет не вылезет, до тех пор как кот в мешке.
– Кот в мешке, – из котомки донесся бубнеж клубка-колобка. – Принцип неопределенности Шредингера…
Опять что-то неистовое завозилось в моей душе. Непознанное. По какой-то причине я понимала часть всей тарабарщины, которую нес колобок.
Ох, уж эти чудо умельцы местные. Обновили называется прошивку зарубежную.
– Тогда может стоит лучину погасить? – предложила я. – Если на нее летит всякое?
Судя по тому, что Вихрь на мгновение остановился, и даже обернулся, посмотрев на меня, с выражением некоторого уважения, а после с каким-то презрением на наших спутников.
– Мысль конечно здравая, но боюсь, совсем без света, кони точно собьются с пути. Да и как бы кто в штанишки не наложил.
– Это ты нас сейчас оскорбил сейчас? – гневно начал Иван-Царевич. – Тогда гаси немедленно лучину. А покажу, кто тут в штанишки еще наложит!
Я вновь закатила глаза к небу, мой взгляд буквально потерялся среди елочных верших, таких густых, что даже не верилось. Лишь только крошечными клочками проступали части небосвода, подернутые сумеречными облаками.
– Не будем тогда ничего гасить, – постановила я. – Идем вперед, а если кто-то нападет, тогда я вновь применю магию.
– Одной статуей больше, одной меньше, – пробормотал Финист Ясный Сокол.
Я недобро зыркнула на него, Сокол тут же примолк. Сам по себе статуей стать он не боялся, а вот одно письмо Марьюшке… когда мы вернемся, и его судьба была предрешена.
Мы двинулись дальше, казалось бы в полной тишине, но мой обостренный слух, нет-нет, а доносил до меня тихие перешептывания двух закадычных друзей Ивана да Елисея.
– А ты замечал, что она очень даже ничего, – узнала я голос Елисея.
– Кто? – без особого интереса спросил Иван.
– Царевна Змеина.
Я чуть с лошади не свалилась от такого поворота, закашлялся и Иван позади.
– Змеина? Или ты имеешь в виду, что она очень даже ничего, в том смысле, что ничего красивого в ней нет.
Мои руки сжались на поводьях особенно сильно, я сцепила зубы. Не впервые меня обсуждали, не впервые оскорбляли. Впрочем, я и сама обычно старательно поддерживала эту легенду.
А вот Елисей продолжал шептать.
– Внешность не главное. Она явно умна, сильна, – принялся он перечислять мои очевидные достоинства. – Магия впечатляет. Ты же видел, как она этого Гельмута легко в мрамор превратила. Фух и все! Не баба, а каменная стена!
– На этом достоинства закончились, – резюмировал царевич. – Но ты явно к чему-то клонишь, я только не пойму к чему.
А я вот прекрасно понимала, но мне хотелось услышать.
– Ну, как же, – деловито начал Елисей. – Вот смотри, царь Гвидон явно надеется на то, что из похода дочурка вернеться уже с женихом, а лучше с мужем. Так?
– Ну, – согласился Иван.
– А еще лучше, если две дочурки будут с женихами. Логично?
– Согласен.
– Дальше проще. Горыныча Змеина сделает статуей, и на сердце Василисы останется только два претендента. Гельмута ведь с нами нет, а Вихрь и Финист даже не конкуренты. Так что остаемся ты, да я!
– Василису не трошь, она моя! – резко возбудился царевич.
– Да, что ты, что ты, – принялся успокаивать его друг. – Даже не собирался. Василису можешь оставить себе. А мне Змеина к сердцу пришлась. Так и бьется, как воробушек, едва только взгляну на нее, так сразу трепыхается сердечко и куда-то ниже уходит.
У меня аж во рту пересохло от таких признаний.
Хотелось обернуться, чтобы посмотреть в лицо Елисею. Вдруг там нашлась ехидная улыбка.
Но если я обернусь, значит, точно выдам, что подслушивала.
Я еще крепче сцепила зубы, в душе поселились странные эмоции. Смешанные, словно буря перевернула в душе кадушку с чувствами.
С одной стороны, меня вроде бы оскорбили. И даже поделили.
А с другой, совершенно неожиданно, я
