вред непонятно за что, я прошла к лестнице, поднялась в спальню, сбросила с себя футболку Иля и встала под прохладные струи воды. Уход на лицо наносила уже на автомате.
Выйдя из душа, я не слышала снизу никаких криков и грохота. Значит, успокоились. Мысли, что Гросс или Сар могут друг друга убить, у меня не было. Я отчего-то верила, что Сар не такой. А Ильхом же… он слишком сильно любит меня и знает какую рану мне нанесет, если с Саратешом что-то случиться.
Я завалилась на кровать, укуталась в одеяло и отключилась моментально. Сон, сон и еще раз сон, а все остальное — их выяснения отношений, причины прилета Сара, мои невысказанные слова — можно будет решить… завтра.
* * *
Саратеш Алотар
Я умирал. Умирал в своем темном склепе каждый гребанный час без нее. После того, как ей стало плохо на суде от истощения, я… Богиня, я же видел, как Гросс выносит ее бессознательное хрупкое тельце… В тот момент во мне взревело что-то первобытное — инстинкт, который я считал давно умершим. Я хотел рвануться за ним, вырвать её из рук адмирала, отнести в свою лабораторию, подключить к мониторам, лично контролировать каждый вздох, каждый удар её сердца, пока она не откроет свои невероятные, горящие глаза.
А потом меня окатило ледяным душем реальности. Я сам отказался. Я сам оттолкнул её протянутую руку. У меня не было права.
И вместо порыва бежать за ней, я остался стоять у трибуны. Мое слово весило очень много, и только я смог бы утопить ублюдка клана Боргес. Так и поступил. Настоял на требовании Гросса, приврал судье, что обычно никогда не делал. И когда суд завершился, а Гросс с Ю покинули Елимас, я вернулся в свой дом. Нет, не дом, а… склеп. В стерильную, тихую гробницу, где единственным звуком был гул серверов и где воздух пах озоном и одиночеством.
Время тянулось медленно, а боль не утихала. Она грызла изнутри, тупая и постоянная! И мне казалось, что я уже испытывал подобное. Когда после ранения вернулся домой, и моя собственная мать, бледная от отвращения к моему новому «уродству», выставила меня вон. Я тогда злился, выл как раненый зверь, мое сердце было разбито на миллионы осколков… Но в тот раз я собрал себя. Мной двигала ненависть ко всем — к матери, к клану, к отцу, что не признал меня, к имперской системе, ко всем кхаркам… И я выстоял, собрал себя заново — морально и физически. Я стал тем, кто я есть сейчас — гениальным и востребованным изобретателем, изгоем и затворником. Мне приносило какое-то изощренное удовольствие показывать всему этому миру, что можно подняться и без клана, без жены, без кредитов.
Моя мать даже прилетала, чтобы попросить прощение и вернуть меня в клан обратно, ведь такой сын был нужен — влиятельный, богатый, реально что-то стоящий. И тогда я ее прогнал, наблюдая, как та наигранно плачет, как злятся приемные «отцы», как на меня сыпятся угрозы подать жалобы за грубость.
Я помню, как разозлил их всех. Мать напоследок выкрикнула, — Ты все равно никому не будешь нужен! Урод! Неполноценный! Твои кредиты и влияние не помогут тебе даже род продолжить! Саратеш, у тебя нет и минимального шанса стать даже десятым мужем! Жалким любовником! Ты даже своему биологическому отцу не нужен!
Но ее слова уже не причиняли боли. За десятилетия одиночества я многое понял и нарастил хорошую броню. Обидеть, задеть меня за живое было невозможно. По крайней мере я так считал… до появления Ю в моей жизни.
Эта странная переселенка без усилий ворвалась ко мне в сердце, показав, что еще можно быть… собой. Ее не смущало мое уродство, она не брезговала есть со мной за одним столом, а на все мои колкости, что я говорил намеренно, реагировала так, словно это — нормально. И я специально подкалывал Ю, злил, старался задеть, чтобы она наконец-то перестала притворяться… хорошей. А Ю… Космос! Она спорила. Дразнила в ответ. Смотрела на меня не как на экспонат или угрозу, а как на сложную, но интересную задачу. И самое паршивое, самое невыносимое — она не притворялась. Ю была насквозь настоящей. И я понял это, увы, слишком поздно, когда уже оттолкнул её прочь своими же руками.
После ее отлета на Харту с первым мужем, я был зол. На нее. На себя. На Гросса. На Империю. Чтобы не чувствовать боль и пустоту, я принялся за работу. Однако дело не шло. Я даже разгромил собственную лабораторию, выкинул диван, на котором она спала, разбил посуду, из которой ела. Я пытался физически стереть все следы её присутствия, вернуть себе прежний, холодный, упорядоченный мир. Но… кем я был «прежним»? Холодным функционером? Озлобленным изгоем? Она унесла с собой даже это.
Вытравить Ю из себя оказалось невозможно. Она встроилась в мою операционную систему, как вирус, и переписала базовые коды. Никакая работа, никакие опыты не могли выжечь её из моей крови, из синапсов моего мозга, из той тёмной, забытой всеми полости, где когда-то билось живое сердце.
Я сделал для нее «камеру». На самом деле у нас такое устройство было очень непопулярным и использовалось только для защиты дома, улиц, периметра военных баз, помещений. Но я трудился над ним, вспоминая каждый её рассказ о «блогах», «прямых эфирах», «личном взгляде». Я вложил в этот гаджет не только передовые технологии, но и… надежду. Надежду на то, что её голос будет услышан. Когда я отправил посылку Гроссу, я приложил к ней все права и патенты. Если её безумная затея взлетит, если Ю захочет делиться своим миром, пусть это принесёт ей не только славу, но и независимость. Пусть с каждой проданной камеры капают кредиты на её счёт, а не в карманы каких-нибудь корпоративных гигантов. Пусть у неё будет её собственный, ни от кого не зависящий ресурс.
Гросс написал сухое «спасибо» и добавил, что «дело не в кредитах». Как будто я сам не знал! Дело было в том, чтобы хоть как-то, хоть из своей могилы, прикоснуться к её жизни. Быть причастным…
Я наивно рассчитывал, что за этот месяц восстановлюсь. Однако с каждым новым днем дышать становилось все тяжелее, а краски жизни меркли. Надежда на то, что будет как с матерью рухнули. И я понял, что тогда я был зол и обижен за то, что ОТ МЕНЯ отказались. Сейчас же ситуация противоположная — Я
