отказался. Сам.
Не дал себе шанса, потому что внутри меня все еще был тот Саратеш — раненный, обиженный, агрессивный, не понимающий почему его бросили, ребенок.
И спустя месяц я перестал верить в исцеление. Я знал — я доживу остатки лет здесь, в этом склепе, и никто даже тела не найдет, пока не сработает сигнализация о прекращении жизненных функций. Ю и моя трусость были последней чертой, финальным актом трагедии под названием «Саратеш Алотар».
А раз терять больше нечего, я собрал минимум вещей, задал команды Ох и улетел на Харту. Я должен был попытаться все вернуть. Я должен капитулировать. Даже если стану вторым мужем. Даже если она запретит мне работать. Даже если отберет все мои кредиты и будет пользоваться моим именем в своих целях.
Я был готов на все, лишь бы находиться рядом. Смотреть на нее, слушать ее голос, смех, ловить улыбки. Даже если это все… будет не для меня.
Просто рядом.
Взломать защитный контур их дома не составило труда. Нет, система у Гросса была отличной, военного образца. Но я лучше. Я и мой мозг всегда был лучше любых систем.
Свой флай я замаскировал в рощице за домом, в зоне, которую их датчики сканировали реже. И вошёл внутрь. Я знал про «День Встречи» и, если честно, снова струсил. Моё появление — не сюрприз в духе романтического жеста. Это было отчаянное бегство тонущего к последнему спасательному кругу. Я боялся увидеть в её глазах окончательное безразличие или, что хуже, жалость.
В их доме было… невыносимо. Я позволил себе осмотреться и физически съёжился. Ткань повсюду — на окнах, на диване какие-то лоскуты. Бесчисленные безделушки, вымершие в кхарском обиходе ещё до моего рождения. А цвета… Они резали глаза, кричали, нарушали все законы гармонии и спокойствия. Это был хаос. Её хаос.
Когда флай Гросса наконец совершил посадку, я замер у двери в гостиную, вцепившись в косяк так, что дерево затрещало. И только в этот момент до меня дошло — я не приготовил ни одной речи. Не знал, что сказать.
Извиниться? Слова «прости» казались таким жалким, таким ничтожным пятнышком на фоне той боли, что я причинил.
Умолять принять меня? На каком основании? На основании моей жалкой, запоздалой решимости?
Просто сказать, что умираю? Это выглядело бы манипуляцией, ещё большей низостью.
Ю и Гросса долго не было, и моя тревога поднималась удушливой волной. Что можно так долго делать во флае после «Дня Встречи»⁈
И когда дверь открылась, я увидел её…
Мир сузился до точки — до её вида.
Она была… осквернена. Не в ритуальном, кхарском смысле. В моём. В смысле того, как с ней можно было поступить. Пусть Ю не высокомерная кхарка, пусть она землянка со своими дикими обычаями, но она была Ю. И видеть её такой — в чужой, слишком большой футболке, с растрёпанными, влажными волосами, с губами, распухшими от поцелуев, с шеей и грудью, покрытыми свежими, багровыми пятнами засосов… Видеть в её глазах не страх, а глубокую, животную усталость и смущение…
Во мне что-то переломилось. Защитные схемы, логика, рациональность — всё взорвалось белым шумом чистой, примитивной ярости. Я не помню, как двинулся. Не помню своего крика. Помню только лицо Гросса, его спокойные, усталые глаза, в которых не было ни капли удивления. И помню своё желание — единственное, ясное, как приказ: убить. Разорвать. Стереть с лица Кхара того, кто посмел!
Сам не понял, как накинулся на Гросса. Мы дрались, крушили мебель, орали… Я хотел его убить! Я бил, отыскивая уязвимые места, зная теорию, но не имея практики. И я видел — адмирал лишь оборонялся. Его удары были сдержанны, точны, рассчитаны только на то, чтобы нейтрализовать, а не покалечить. Если бы Гросс был зол по-настоящему, я бы уже лежал с переломанными рёбрами. Я — технарь, гений за клавиатурой и микросхемами. Гросс — боевой ветеран, для которого моя ярость была просто неотработанной атакой новичка.
— Успокойся! — рычал Гросс, успевая еще что-то щелкать в комме. Вызывает службу защиты?
— Зачем ты так с ней?
— Как⁈ Она сейчас ляжет спать, — Ильхом подхватил меня за грудки и встряхнул. Из его носа капала кровь, а я ощущал, как у меня распухает глаз. — И если ты не перестанешь орать и крушить всё, что она с таким трудом обустраивала, я вышвырну тебя отсюда! Юле нужен покой!
Гросс откинул меня на диван, а сам тяжело задышал. Он кинул на меня грозный взгляд и стал собирать разноцветные подушки. Адмирал тихо ругался, когда поднимал порванные вещи и щелкал в комме.
И в этой его простой, бытовой действительности, в его заботе о её сне, моя ярость вдруг лопнула, как мыльный пузырь. Осталась только пустота, стыд и леденящее осознание собственной идиотии. Я молча поднялся и стал помогать ему. Подобрал обломки, попытался поставить на место перевёрнутый столик. Мой взгляд упал на аляповатую, пёструю ткань шторы.
— Зачем тут так… ярко?
— А ты тут зачем? — повернулся ко мне Гросс. — Зачем ты прилетел, Саратеш?
Глава 83
Юлия
Вставать не хотелось. Каким-то шестым, абсолютно земным чувством, я знала — Саратеш ещё в доме. Меня мучил один вопрос, вертящийся в голове, как назойливая мушка, — зачем? Зачем Сар прилетел?
В душе, глупо и наивно, теплилась робкая, болезненная надежда — ради меня. Но тут же, как ледяной душ, накатывало знание реальности. Он — Саратеш Алотар, гений-затворник, мастер отгораживаться стенами из сарказма и технологий. Скорее всего, ему что-то понадобилось. Может данные, образцы, подтверждение гипотезы? Что угодно, только не… я. Он сам, своими же руками, оттолкнул мою попытку сблизиться в ту последнюю ночь на Елимасе.
И тут же, следом за обидой, ползла липкая, противная вина: а вдруг он тогда подумал, что я просто напилась? Нам нужно было поговорить, объясниться, а не валить всё в кучу под действием ароса и отчаяния. Я замалчивала. Он — убежал.
Когда я открыла глаза, была одна. Соседняя подушка, на которой обычно спал Ильхом, даже не была примята. Он не ложился?
Где мой муж⁈ — кольнула легкая паника.
Я с трудом заставила себя встать. Все-таки последствия от отдачи энергии были, как бы я не хотела отрицать этого факта. Приняла душ, где вода смывала остатки сна, но не тревогу. В гардеробной замерла перед открытыми шкафами.
Что надеть? Шорты и футболку? Слишком буднично и пресно, как будто я пытаюсь сделать вид, что ничего не происходит.
Лёгкие
