Три посоха, трое башмаков, трое колпаков…
– Что б никто не выполнил, – скупо буркнул богатырь. – Отбою от женщин не было, устал я. Вот и решил, что одиночества хочу!
– Так в монастырь бы ушел, мужской, – укоризненно промолвила я.
– Что такое монастырь? – не понял Ясный Сокол.
Хлопнув себя по лбу, поняла что этого понятия на некрещеной Руси еще тоже не появилось. Да и откуда?...
Гриба как-то подозрительно на меня прищурилась.
– Да-да, мне тоже интересно. Что такое монастырь? А колобок, интересно, знает? – она постучала тонкой ручкой по темечку клубка, примерно в том месте, куда вросла ее ножка. – Эй, шерстяной…
Но колобок то ли был в прострации, то ли окончательно сломался.
– Молчит стервец, – с досадой вздохнула Гриба.
– Монастырь – это место куда уходят молиться, – все же пояснила я. – Обычно отшельники, обед безбрачия дают. В общем, нельзя им женщин.
– Не-не! – замотал головой Финист. – На такое я тоже не соглашался. Я хоть от женщин и устал, но любви хотелось. Только настоящей, чтоб со всей отдачей. Вот и оставил лазейку, чтобы только та, кому я по настоящему люб, все ради меня превозмогла, колпаки сносила, посохи стерла, башмаки стоптала…
– Ик, – Гриба аж дышать перестала и глаза округлила. – Так вот же, получается, Марьюшка все исполняет! Сбывается желание твое, так что тебе не так, Ясный Сокол?
Судя по тяжелому вздоху богатыря, он и сам не знал, что ему не так…
– Жить еще хочу, – все же ответил он. – А в сыру землю, да в Навь еще успею…
– Слабак… И что только Марьюшка в тебе нашла… – укоризненно припечатала его Гриба и на меня посмотрела: – Не повезло тебе, царевна, не правильные мужики пошли в твое время. Вот раньше…
– А что раньше?! – спросила я.
– Вот в мою молодость, мужчины ради меня подвиги делали. Скажешь ему, каменьев заморских хочу – принесет. Попросишь – звезду с неба – достанет. Расплачешься, что ягод зимой охота – раскопает.
Я заломила бровь.
– И как же ты тогда на полянке оказалась? От хорошей жизни сбежала? Аль не все ягоды тебе зимой откопали?
Гриба напыжилась и обиженно надулась, аж шляпка набекрень.
– Смотри, не лопни, – подшутила я.
– Да, что ты понимаешь, – махнула она на меня рукой. – Все у меня было, и мужчины хорошие, и руки все моей просили, даже Кощей сватался.
Я удивленно вскинула бровь повторно. Какие-то интересные подробности прошлой жизни Грибы стали прорисовываться. Да и характер не простой, замашки явно не крестьянские…
– Любви у нее не было, аль была, да не та, какой ей хотелось, – догадался Финист. – Разве не очевидно? Сидела девка, страдала. Мужики пороги обивали, а ей все не то, да не так. Вот и поперлась в лес за счастьем. Признавайся, за кем пошла?
– За Емелей, – спустя паузу буркнула она нехотя. – Влюбилась как кошка, ничего и слышать не хотела. А батюшка ведь предупреждал, что дурак он. Эх… Кто ж знал, что ему щука во всем помогала!
– Щука… Емеля, – я смутно пыталась вспомнить о чем речь, ведь когда-то точно слышала. То ли читала где-то, то ли обсуждал кто…
– Так ты пропавшая дочка царя Лесного?! Водяничка? – внезапно вторгся в наш разговор удивленный голос Вихря.
Он даже коню узды притянул, чтобы тот остановился.
От неожиданности такого заявления, я даже забыла, что хотела возмутиться, ведь егерь нас явно подслушивал.
– Да, какая из нее Водяничка, – не поверила я. – Разве царская дочь будет себя так вести?
Но тут же осеклась.
Гриба, запрокинув голову, снизу вверх смотрела на Вихря. Ее странные грибные глаза выражали одновременно смесь восторга и радости, а в уголке даже слезинка блеснула.
– Не думала, что про меня еще кто-то помнит… – едва слышно произнесла она. – Сто лет ведь прошло, а то и больше…
– Бабка рассказывала, – ответил Вихрь. – Про то, как жила раньше между землями Горыныча и Кощея девица, дочь царя Лесного. Красавица расписная, но взбалмошная. Хоть и умная, но не дальновидная.
– Так и было! – почему-то обрадовалась столь нелестным эпитетам Гриба. – А дальше-то? Дальше, что бабка твоя про меня говорила?
– Что дура ты была! – припечатал Вихрь. – Влюбилась в Емелю-пустмелю, которому щука три желания задолжала. А когда у того закончились возможности на твои хотелки, ему стыдно стало. Вот он в лес и поперся, думал там добудет чего. И сгинул. А ты за ним пошла и тоже пропала. Даже Лесной царь не нашел! Гриба недовольно посмотрела на Вихря, впрочем эмоция эта ее была недолгой.
– На полянке он грибом стал, а я когда Емелю нашла, то от любви с ним заговорила и осталась. Век прожили бок о бок. Пока я не поняла, что не любовь это никакая, только уже поздно было. Обратно в человека теперь так просто не вернуться.
– Значит, ты Водяничка. Тоже, получается, королевских кровей? А говоришь, в родной деревеньке тебя надо было высадить. Крестьянкой прикидывалась, мол, не помнишь ничего. И тут врала, значит, – возмутилась я.
– Не врала, а не договаривала, – уже привычно ответила Гриба. – Если я чему за сто лет научилась, так это двум вещам. Никогда не бегать за мужиками и молчать. Умные – всегда молчат!
– Что-то ты не затыкаешься, – парировала я.
– Либо трещать без умолку, – тут же огрызнулась она в ответ. – Просто обо всем подряд. Небо вот голубое, лес высокий заснеженный. Егерь – паскудник ведет себя как заноза в задни… то бишь в шляпке. Фининст – козел, а не богатырь. Я ведь Марьюшку прекрасно понимаю, сама такой была. Поперлась жа оболтусом, а он… И ты, Змеина – тоже ханжа зеленокожая.
Я закатила глаза к небу.
Грибу опять пробило на поговорить, и виноваты похоже оказывались все вокруг.
– Да-да, ханжа! – согласилась я. – Но лучше так, чем за дураком в лес пойти. Я себе такого позволить не могу! И Василисе не разрешу, а то сгинет так же, как ты на сто лет, если я не вызволю.
Гриба только рукой махнула.
– Ты, ты. Все ты, одно самомнение… А то что у тебя еще компания помощников,
