вокруг его рук начал собираться иней. Лед вырвался из ладоней зубчатыми шипами, каждый с ревом устремился к монстру.
Существо пошатнулось, холод глубоко в него вгрызался. Иней расползся по его крыльям, утяжеляя их. В сочленениях лап образовались кристаллы льда.
Парень усилил натиск, дыхание его вырывалось отчаянными облачками пара. Под его ногами фрактальными узорами расползался лед. В воздухе над ним материализовались огромные замерзшие копья и рванули вперед.
Чудовище снова завизжало.
— Он правда может… — начал Тэтчер.
Участник замер на середине новой атаки.
Его глаза расширились. Руки вцепились в горло.
Кожа треснула, слезая, как старая краска, и под ней показалась тьма.
Дерево.
Ветви вырвались из его рта с такой силой, что зубы разлетелись, как рассыпанные жемчужины. Другие прорвались из ушей, из носа, из уголков глаз. Они росли, тянулись к небу, будто отчаянно искали свет.
Крик оборвался, древесина заполнила горло изнутри.
Через несколько секунд там, где стоял человек, осталось лишь дерево. Молодое. Крепкое. Питаемое кровью своего рождения.
— Давина, — выдохнула Маркс, и в ее голосе прозвучало то, чего я никогда от нее не ожидала, — страх. — Мы больше не охотники. Мы…
Чудовище повернуло к нам пылающие глаза.
— …добыча, — закончила я, вскакивая на ноги.
— Бегите, — сказал Тэтчер.
И мы побежали.
Позади нас крик твари целиком поглотил тишину.

Преследование

Крылья мерзости колотили по воздуху над нами, каждый взмах валил деревья, словно спички. Я кувыркнулась через корень, и новые рога зацепились за ветку так, что мне едва не вывернуло шею. Перед глазами заплясали звезды. Вес рогов… боги, от этого веса я готова была рухнуть на колени в любой момент.
— Сюда! — крик Маркс прорезал визг твари.
Слева взорвался массивный ствол. Щепки и золотистая смола брызнули мне в лицо, обжигая кожу в местах касаний. Когти существа — мечи, по сути, самые настоящие мечи — прошили кору и древесину, как бумагу.
— Быстрее! — слово вырвалось из горящих легких.
Мы перелетели через поваленное бревно. Позади раздался еще один сотрясающий землю грохот: тварь приземлилась ровно там, где мы только что стояли.
Земля дрогнула. Еще раз. И еще. Теперь она гналась за нами, каждым шагом посылая ударные волны по лесной подстилке.
Мелькнуло движение между деревьями — кто-то еще бежал параллельно с нами. Та же спотыкающаяся походка, которую я заметила раньше, когда только попала в этот лес.
Перед нами разверзся овраг футов шесть в ширину, внизу мчалась черная вода. Маркс не колебалась ни секунды. Она рванула через разрыв с решимостью, которая бывает у тех, кто всю жизнь убегает от смерти, и жестко приземлилась на другом берегу, перекатившись, чтобы погасить удар от столкновения с землей.
Следом прыгнул Тэтчер, длинные ноги легко перенесли его через пропасть, несмотря на то, что рога сбивали равновесие.
Я отступила на три шага, разбежалась, и…
Мокрые листья предали меня у самого края. Нога соскользнула. На один ужасный миг я полетела вниз, к черной воде, рога тянули меня, как якорь. И тут рука Тэтчера сомкнулась на моем запястье, его лицо перекосилось от напряжения, когда он вытаскивал меня обратно на твердую землю.
— Я держу тебя, — выдохнул он. — Всегда держу.
Клюв мерзости показался на краю оврага. Мы уставились друг на друга через пространство — хищник и добыча, застывшие в мгновении страшного взаимного понимания.
Потом она расправила огромные крылья и прыгнула.
— Двигайтесь! — прокричала Маркс, хлестнув момент, словно плетью.
Мы рванули глубже в лес, уходя на запад, прочь от шума реки, туда, где деревья росли так тесно, что их стволы соприкасались. Три пика исчезли за пологом крон, и у нас не осталось ориентира, только необходимость бежать. Здесь тварь не могла последовать за нами: размах крыльев был слишком велик, туша слишком массивна для узких проходов.
Но я слышала, как она кружит над нами, вопя от ярости и бессилия. Коготь наугад пробил крону в поисках добычи, которую тварь чувствовала, но не видела. Мы прижались к стволам, затаив дыхание, пока смерть тянулась к нам на расстоянии каких-то дюймов.
Наконец наступила благословенная тишина. Крики твари стихли, а потом вовсе исчезли.
Мы рухнули в ложбинку, образованную тремя громадными деревьями. Мы преодолели не меньше мили по пересеченной местности. Звук реки исчез, уступив место зловещей тишине глухого леса. Без пиков и без солнца темнота стремительно сгущалась, и я понятия не имела, куда мы теперь смотрим.
Срань господня.
Каждая мышца в теле вопила, умоляя о пощаде.
— Ну что ж, — Маркс вытерла кровь с виска, где рога разодрали свежие раны. — Бодрит.
Тэтчер осел рядом со мной, тяжело дыша.
— Мы вообще здесь в безопасности?
— Пока что, — я осторожно коснулась кожи головы, поморщившись от влажности. — Но они все еще охотятся там, снаружи. И ночь на подходе.
Через нашу связь зеркально отразилась усталость. Но под ней таилось отчаяние.
— Мы не можем сражаться с ними, — тихо сказал Тэтчер. — Ты видела, что случилось с тем участником?
Образ вспыхнул за сомкнутыми веками — ветки, прорывающиеся из его рта, отчаянные руки, царапающие лицо, пока кора пожирала его изнутри.
— Он использовал свои способности и стал деревом, — ровно сказала Маркс. — Значит, силы под запретом.
— И оружие тоже не работает, его стрелы просто растворялись на шкуре твари. — Так что нам делать? Как дожить до рассвета?
— Подождите, — голос Тэтчера зазвенел внезапным пониманием. — Вспомните, что говорила Давина. Про естественный порядок. Про то, что у всего есть свое назначение.
Я увидела, как в его глазах загорается осознание.
— Мы больше не охотники, — продолжил он. — В тот момент, когда эти короны изменились, мы стали чем-то другим.
— Добычей, — выдохнула Маркс, коснувшись рогов.
— Именно. Давина заставляет нас подчиняться балансу природы, — сказал Тэтчер. — Добыча бежит. Прячется. Выживает, будучи умнее, быстрее и хитрее охотников.
— Значит, мы не можем дать отпор, — вся тяжесть нашего положения обрушилась на меня. — Поэтому оружие растворяется. Поэтому использование силы превращает тебя в дерево. Добыча не нападает, она приспосабливается.
Тэтчер глубоко вдохнул.
— Но вот что меня гложет, — продолжила я. — Все это Испытание кричит именем Давины. Охота, трансформация, естественный порядок, все ее почерк. Но где Торн?
— Его голос объявил об изменении, — напомнил Тэтчер. — После рога.
Маркс подумала и предположила:
— А может, мы вообще не туда смотрим.
— В каком смысле?
— Не знаю. Но если это Испытание курируют они оба, значит, все не может сводиться только к бегу и пряткам.
Тишина сомкнулась над нашим убежищем. Снаружи лес стих, не слышалось
