Все за его счет и заплатят…. Алена, он назвал сумму моей годовой зарплаты. А у меня сын и больная мать…. Деньги всегда нужны были…. И я подумала: почему нет. Ну трахнет он меня пару раз….
Она залпом допила чай и налила себе коньяк из фляжки, которую достала откуда-то из-под стола.
— Все было организовано по высшему классу. Сыну наняли круглосуточную няню на несколько дней, Скляров же оплатил и сиделку. Все для меня, так сказать. Меня забрал из дома Альберт и привез в аэропорт. Пока мы ехали, он разговаривал со мной, даже дал выпить пару глотков из своей фляжки — для храбрости. А дальше…. Меня конкретно развезло. Я уже только в самолете поняла, что в фляжке не просто виски было. Вот тогда меня и затрясло.
— Куда вы полетели?
— Не знаю. Куда-то на север. По ощущениям и тому что я запомнила — это чуть ли не Карелия. Понимаешь, там в самолете мне и еще трем девушкам, которые были со мной, что-то снова дали. Но у меня… понимаешь, есть особенность — на меня препараты действуют очень плохо. Я быстро прихожу в себя и…. когда в детстве аппендицит удаляли, ох и намучился анестезиолог со мной — сказал, что хуже пациента еще не встречал. А тех троих расплескало по полной программе, понимаешь. Они вообще вряд ли что-то понимали и соображали. Иногда, — женщина подняла глаза к потолку, — я им завидую, Алена.
После самолете нас забрал вертолет, летели где-то пол часа, и еще час — на машине. Привезли в большой дом за высоким забором — метра три в высоту. А потом…. — она снова закрыла глаза рукой, — начался ад. Настоящий ад, Алена…. Тем трем дали более-менее прийти в себя, чтоб они понимали, что происходит, но не настолько, чтобы могли по-настоящему сопротивляться. Они играли нами как игрушками…. Не просто насиловали…. Нет…. Этого было мало…. Они снимали нас на несколько камер. Придумывали «игры». Заставляли нас… соревноваться между собой. Кто лучше «обслужит», кто громче будет кричать, кто красивее будет плакать. Тот, кто отказывался — получал «наказание». Один раз одну девушку привязали к столу и… резали. Не глубоко, но так, чтобы она кричала. А потом заставили нас слизывать с нее кровь. Говорили, что это «часть ритуала».
Екатерина замолчала, тяжело дыша. Ее пальцы дрожали.
— Они смеялись, когда мы плакали. Когда мы просили остановиться. Когда мы теряли сознание — приводили в чувство и начинали заново. Один из них особенно любил, когда девушка кричит «папа». Он заставлял повторять это снова и снова, пока голос не срывался.
Она посмотрела на Дану пустыми, выжженными глазами.
— Я думала, что сойду с ума. Я молилась, чтобы меня убили.
— Ева…. Так звали одну из девушек. Она, похоже, не выдержала. Они перестарались, видимо разорвали у нее что-то — она истекла кровью у нас на глазах. Ее забрал Альберт.
Потом все разъехались. А мы трое остались в том аду и думали — все конец. Но нет. Альберт говорил с каждой из нас поодиночке. Сказал, что если мы скажем хоть слово, то в этом доме окажутся наши близкие. Мой сын. Он наглядно показал мне по камере, что тот находится под полным присмотром его людей. Двух других запугали так же. Нас снова накачали, и меня привезли домой. Оставили у порога с деньгами, большими деньгами. И пониманием того, что если я хоть когда-нибудь рот открою…. Но я не могу больше…. Не могу…. — она заплакала. — Я молчала все эти годы. Я уехала. У меня больше никогда не будет детей…. Коля — мое единственное счастье, Алена. И я каждый день боюсь. Я знаю, что рано или поздно они меня убьют. Я так больше не могу…. Понимаешь, не могу….. может быть сегодня я подписала себе приговор….
— Дальше меня это никуда не уйдет, — хмуро отозвалась Дана. — По крайней мере, пока у меня не будет полной информации на каждого ублюдка, Катя. На всех, кто к этому причастен. Ты опознала хоть кого-то, кто там был?
— Они все были в масках. Знаешь, в таких, звериных, — о, да, Дана знала. — Но Лодыгина я узнала сразу, по его глазам. Они у него мертвые, как две стекляшки. А еще узнала Решетова — это руководитель аппарата губернатора по внутренней политике. У него характерное пятно на шее — раз увидишь — не забудешь. И еще там был мужик из прокуратуры. Лицо не знаю, но они под конец настолько охамели, что не таясь друг друга по именам называли. Иногда и переговоры вели при нас.
— А мужик из прокуратуры… ты хотя бы примерно помнишь, как он выглядел? Голос, рост, особые приметы?
Екатерина устало провела рукой по лицу.
— Среднего роста, плотный. Голос низкий, с легкой хрипотцой, как будто курит много лет. На левой руке — большой перстень с черным камнем. Он чаще других командовал. Остальные его слушались. Иногда называли «Виктор Сергеевич». Больше ничего не помню… я старалась не смотреть им в лица. Чем меньше видишь — тем легче потом жить… или хотя бы делать вид, что живешь.
— Ты говоришь, они снимали на видео?
— Да.
— А зачем? Как по-твоему? Это же прямые доказательства….
— Да кто их посадит, Алена? Кто? Ты? Тебя убьют или… ты тоже под типаж попадаешь…. Отправят туда. А выйти нормальной оттуда никто не смог бы. А видео…. Им же это нравится, понимаешь, нравится! У них стоит от этого. Еву резали, а у них эрекция на глазах поднималась. Я видела, как один из них кончил, просто глядя, как Ева истекает кровью. И улыбался при этом. Улыбался, Алена…
Она уронила голову на руки.
— Я эти крики каждую ночь слышу…. Я все время думаю, скольких отправила туда своей рукой? Я соучастница преступления, Алена, понимаешь? Они приходили ко мне — молодые, красивые, яркие бабочки, у которых вся жизнь впереди, а я заносила их в базу, отправляла на «работу». На смерть. Потому что жизнью это назвать трудно.
— Ты не виновата… — слова прилипли к губам. — Катя, послушай…. Послушай меня, я знаю о чем говорю…. Ты — не виновата. Да, твои поступки не всегда были…. Однозначными, но в смерти и мучениях ты не повинна. Никто, ни один человек в здравом уме даже не подумает, что такое возможно. Напиши, напиши мне имена всех, кого запомнила. Всех, кто работал в этом агентстве. Все, что считаешь важным и не важным — тоже. Я достану их, слышишь, клянусь — достану.
