он наклоняется и хватает карточку, лежащую поверх кашемирового пледа. Его лицо каменеет, когда он читает. — Я не разговаривал с этими людьми десять лет.
— Что ж, это мило, — говорю я. — Что они прислали подарок.
— Конечно. Прям не подлизываются, а.
— Немного этого там могло быть. Твой банк прислал нам цветы.
Виктор фыркает, делая еще глоток пива.
— Выбирай себе что хочешь из этого барахла.
— Ты уверен, что тебе не нужно еще одно шампанское-сабля для коллекции?
— Уверен, — его взгляд падает на подарок в моей руке. Так, я должна его открыть. Я развязываю ленту и осторожно снимаю крышку, разворачивая слои шелковой бумаги. Внутри — конверт, и на лицевой стороне выведено: Мистеру и миссис Сэнт-Клер.
— От кого это? — спрашивает Виктор.
— Не знаю. Кто отправляет конверт в качестве подарка? — я открываю его и достаю плотную карточку с тем же неразборчивым почерком. Бланк заставляет мое горло сжаться.
— Это от «Acture Capital».
Виктор стонет.
— Прочти.
— Виктор. Мы были рады и удивлены, услышав новости. Поздравления, судя по всему, уместны. Чтобы отпраздновать, вы оба приглашены на ужин в субботу, двадцать четвертого, в дом Конвеев.
— Кто подписал?
— Все трое, — шепчу я. — Тристан Конвей, Энтони Уинтер и Картер Кингсли.
Партнеры его венчурной фирмы, и один из них когда-то был моим боссом. Я работала бок о бок с Тристаном, организуя его почту, рабочий график, его жизнь. А теперь я приглашена на ужин к нему домой.
— Черт, — бормочет Виктор. — Я думал, это будет тихое, частное дело. Теперь вижу, что нет.
— Да, — говорю я. — Похоже, что нет.
Он проводит рукой по линии челюсти. Дождь в его волосах уже начал высыхать, оставляя их взлохмаченными, слегка вьющимися, темно-русым беспорядком. Это сторона его, которую я никогда не видела на работе. Взбешенным — да. Раздраженным — часто. Но не смотрящим на меня с расчетом, с закатанными рукавами рубашки, открывающими мускулистые предплечья.
— Мы можем пойти, — говорит он. — Они отвяжутся от меня, мы ответим на некоторые вопросы и больше не будем пересекаться с ними и их подружками.
— Ты хочешь, чтобы я пошла, — говорю я. — Встретиться с твоими сооснователями?
Он кивает.
— Да. Люди знают. Нам придется принять это, даже если не в широком масштабе. Ты же хочешь, чтобы я посещал художественную галерею, верно?
— Верно.
— Что ж, это будет выглядеть лучше, если нас будут воспринимать как пару. Ты обожаешь искусство, а я куплю его тонну, чтобы тебе угодить.
— Притворяться парой, — тихо говорю я. — Тристан Конвей будет там? На ужине?
Его глаза сужаются.
— Да. Это будет у него дома.
Я сглатываю, встречая его непрощающий взгляд. Так долго я хотела быть смелой, дерзкой, как эти мужчины. Пойти за мечтой о собственном бизнесе. Я уже оставила надежду когда-либо заслужить уважение Виктора Сэнт-Клера.
Но я не хочу, чтобы Тристан Конвей спросил меня, почему я вышла замуж за его преемника, потому что у меня нет ответа.
— Ты скажешь им? — спрашиваю я. — О причине, по которой мы поженились?
— Нет. Я не хочу, чтобы кто-то знал об этом, кроме нас и персонала.
Его голос не терпит возражений. Но я уже сижу на полу в своей старой потной спортивной одежде, а он все еще здесь, прислонившись к стене, словно мы просто тусуемся. Вся моя гордость уже исчезла.
— Почему? — спрашиваю я.
Он переводит взгляд с меня на вереницу подарков, усеивающих пол, скользя глазами от одного к другому.
— Я не хочу, чтобы кто-то знал, что мой дед вписал такое условие в завещание.
— О, — говорю я. — Понимаю.
Он прочищает горло и отталкивается от стены.
— Возьми себе из всего этого то, что хочешь, в свою комнату. Остальное выброси.
— Я пожертвую то, что нам не нужно, — говорю я. — Мы с Бонни завтра пишем благодарственные открытки. Ты хочешь…
— Нет. Подпиши их за меня.
— Хорошо.
— Ты придешь в офис? Когда начнет работать замена мисс Флеминг.
— Ты просишь меня обучить твоего нового ассистента? И пойти на ужин с твоими сооснователями, притворяясь, что я теперь твоя жена.
Ледяные голубые глаза встречаются с моими.
— Ты теперь моя жена.
— Суть все та же. Ты повышаешь требования.
Его глаза сужаются.
— Да, повышаю.
— Тогда тебе придется поднять ставки.
— Хорошо, — говорит он сквозь стиснутые зубы. — Я отдам тебе все свое воскресенье для работы над твоим стартапом. Покажи мне все, что у тебя есть, и я дам тебе свои соображения.
— Спасибо, — говорю я. — Это будет идеально.
Он допивает остатки пива и направляется к кухне.
— Свадебные подарки, — бормочет он. Затем его взгляд цепляется за консольный столик. — Какого хрена на моем столике в прихожей стоит стеклянный член?
ГЛАВА 8 Виктор
Дом был пуст и тих, точно так же, как и тогда, когда его обитатель был еще жив. Но тогда здесь не было так темно.
Я смотрю на окна второго этажа и даже на маленькое, круглое окно на чердаке. Все темные.
Я кручу ключ в руке раз, другой, прежде чем подняться на крыльцо. Дверь со скрипом открывается. Не припомню, чтобы раньше она скрипела. Было время, когда дед во всю глотку звал Стэнли и дверь чинили за полчаса. Или, если у Стэнли был выходной, он сам топал в сарай к садовнику за маслом.
Теперь дом пахнет пылью и затхлостью. Банк не присылал никого, чтобы убрать и проветрить, неудивительно. С какой стати?
Я включаю свет по пути, прохожу мимо двух лестничных пролетов в холле и направляюсь в столовую. Огромный стол пуст. Когда-то за ним собиралось много людей по праздникам, но когда я жил здесь, за столом сидели только мы вдвоем.
Я поднимаюсь наверх и прохожу мимо комнаты, которая когда-то была моей, даже не взглянув на нее. Дверь в его кабинет полуоткрыта, так, как он любил. Полуоткрыта, чтобы люди знали: можно войти, если нужно поговорить с ним. Но полузакрыта, чтобы дать понять: лучше бы они этого не делали.
Это был один из многих его жизненных и деловых принципов, которые он любил разбрасывать вокруг, всегда произнесенные тем же скрипучим голосом, надорванным годами виски и сигарет. Он ронял эти крупицы, словно драгоценности, ожидая, что я буду их беречь. Жить по ним.
Я толкаю дверь и включаю свет.
Его кабинет выглядит так же, как в день оглашения завещания. Огромный дубовый стол посередине комнаты с кожаной вставкой, книжные шкафы вдоль стен. Два больших окна выходят на гигантские дубы в поместье, сейчас укутанные тьмой.
Я
