развести границы наших взаимоотношений, — я понимаю, что вам непросто было признаться, и ценю вашу искренность. Но я должен быть предельно откровенен с вами.
Делаю короткую паузу, подбирая слова, а сам придирчиво считываю её реакцию. Потупилась, дышит поверхностно, уткнулась носом в грудь и обиженно сопит.
— Между тренером и спортсменом могут быть уважение, доверие, наставничество, но романтические отношения недопустимы. — Тем более отношения с ребёнком, только сказать этого не могу. Она ведь мнит себя женщиной. Вся такая взрослая и созревшая. Тьфу. — Это нарушает профессиональные границы и вредит обоим. Для меня, как для тренера, важны ваша спортивная карьера, ваш рост, ваша безопасность. Личные чувства в эту картину не вписываются.
Есения судорожно вздыхает, щёки заливаются стыдливым румянцем. Она трусливо не смотрит на меня, но всё равно видно, что ей с трудом удаётся сдержать слёзы. Что ж, это вынужденная боль, превентивная мера вроде прививки от гриппа. Вначале будет дискомфорт, а после непременно полегчает.
— Простите… Я не хотела… Я не думала, что это станет проблемой…
А что, интересно, она думала? Что накинусь на неё, восьмиклассницу… Хотя нет, она в десятый перешла — да один черт! Наброшусь с голодными объятиями? Я их не позволяю себе даже со взрослой женщиной, которая нравится до трясучки.
— Вы не сделали ничего дурного, — мягко, но непреклонно продолжаю урезонивать Есению. — Чувства возникают непроизвольно (мне ли не знать, верно? Залип, как пацан, на хладнокровную училку) Но важно уметь их осознавать и держать под контролем. Особенно когда они могут помешать делу, которому мы оба посвятили себя.
Наша задача: работать над вашими результатами. Я готов быть для вас наставником, поддерживать вас в спорте, помогать расти как спортсменке. Но ничего больше. Это не вопрос вашей ценности как человека — это вопрос профессиональной этики.
Есения сглатывает, зло вытирает уголок глаза и, пересилив себя, смело встречает мой взгляд. В её глазах и стыд, и облегчение от того, что её не отвергли грубо.
— Я понимаю, — тихо говорит она. — Простите меня, Макс Владимирович. Я не должна была этого говорить. Обещаю, что больше ничего подобного не повторится. Я буду сосредоточена только на тренировках.
Киваю с одобрением:
— Спасибо, что поняли меня правильно. Я ценю вашу ответственность. Давайте оставим этот разговор между нами и продолжим работать так же продуктивно, как раньше. Договорились?
— Да, — твёрже отвечает Есения, выпрямляя спину. — Спасибо, что объяснили всё так… так честно и без насмешки.
— Всегда пожалуйста, — отворачиваюсь к окну, давая понять, что разговор завершён. — А теперь идите. Жду на соревнованиях в субботу.
Есения снова мотает головой, коротко улыбается, если верить отражению в стекле, и выходит из тренерской. А я мысленно гадаю, что стряслось с моей Шоколадкой. Опаздывает на целых пять минут.
Еда стынет, моё терпение трещит по швам, время поджимает. Не хочу тащиться в администрацию в компании голодного желудка и докучливых мыслей о том, почему меня опять продинамили. Ведь вчера ночью так хорошо поболтали, мне казалось...
Робкий стук в дверь. Ну наконец-то! Кидаюсь встречать опоздунью, только дверь распахивается сама, и меня едва не сшибает с ног молодой ураган по имени Дарья Андреевна.
Она врывается в тренерскую, с грохотом захлопывает дверь и тут же начинает говорить. Быстро, сбивчиво, почти на одном дыхании. При этом мечется по комнате, размахивает руками, то и дело впивается пятернёй в растрёпанные волосам, которые ещё совсем недавно были собраны в тугой русый хвостик. Энергия в ней бьёт через край, точнее — возмущение.
— Максим Владимирович, вы только представьте! Эта женщина… Марина Игоревна, мать Саши… Она просто накинулась на меня, как фурия! Прямо в холле, при всех родителях, при детях! Я даже опомниться не успела!
Она резко останавливается напротив меня, широко раскрыв глаза:
— Я же ничего такого не сделала! Мы разминались как обычно. Три подхода по восемь приседаний, всё по нормативам! Саша после второго подхода начал болтать с Петей, отвлекаться. Я ему спокойно говорю: «Саша, давай сосредоточимся, хорошо?», а он надулся и заявляет: «Я не могу больше!»
Дарья снова заходила по комнате, хаотично жестикулируя:
— Ну, я и предложила ему сделать два приседания вместо восьми, чтобы не выбиваться из ритма, но и не перенапрягаться! А он — раз! — и расплакался! Убежал к маме да ещё нажаловался! И вот прямо посреди тренировки — бац! — эта Марина Игоревна налетает на меня с обвинениями!
Голос Дарьи дрожит и срывается, она то переходит на крик, то почти шепчет. Мне даже слова вставить не даёт.
— «Вы издеваетесь над детьми! Вы не умеете работать с малышами! Моего ребёнка надо перевести к другому тренеру! Верните нам Максима Владимировича!» — передразнивает она высоким, визгливым голосом. — И всё это при всех! При других родителях! При детях! Я пыталась объяснить: «Марина Игоревна, нагрузка дозируется, мы учитываем возможности каждого…», а она только громче орёт: «Вы кричите на моего сына! Вы его запугали!»
Она всплескивает руками, замечает стоящую на стуле кружку с остатками моего утреннего кофе и без спроса хватает. Жадно отпивает глоток и продолжает негодовать:
— Да я даже голоса не повышала! Ну, может, чуть громче обычного сказала, когда объясняла технику… Но это же не крик! А она так орала на меня, так унижала — я просто… я просто растерялась! Стояла и глотала эти обвинения, а внутри всё горело, и слова застревали в горле!
— Даш, послушай...
Куда там! Пассы с кружкой набирают нешуточный оборот. Дарья взвизгивает:
— Эта скандалистка мне занятия сорвала и всю группу разогнала! — и обдаёт меня холодным кофе.
Бежевое пятно растекается по низу футболки. Шорты тоже пострадали, судя по ощущениям.
Дарья замечает, что натворила, охает, отставляет кружку на стол и бросается ко мне.
Я действую чисто механически. Срываю верх, чтобы промокнуть низ. Помню, что в шкафу есть сменная рубашка, а вот тренировать детей в брюках будет не слишком удобно. К тому же под шортами бельё и запасного комплекта точно не имеется.
— Макс, простите! Экая я растяпа! — восклицает Дарья, падает на колени, выхватывает у меня футболку и пытается промокнуть следы кофе.
— Да ладно вам, — бормочу едва слышно.
В этот момент деликатный стук в дверь заставляет меня вообразить, как мы смотримся со стороны.
Я обнажён по пояс, стою ко входу полубоком. У моих ног трудится прехорошенькая блондинка. Работает на износ,
