Мущщина с острой болью.
Дыхание перехватывает, когда я вижу Алю… В кабинете душно. Кудрявая прядка возле ее лица дрожит от дуновений теплого воздуха, разгоняемого допотопным вентилятором. Завидев меня, Алина вскакивает, снимая с головы шапочку, и спешит навстречу.
Понимаю — не желает, чтобы меня видели ее коллеги — суровые, склонившиеся над бумагами, мужики…
— Добрый день, а вы… Идемте в смотровую, — тараторит она.
— Аля, что происходит? Блять… Ты почему не отвечаешь на мои звонки? — шиплю, следуя за ней по коридору.
Она толкает дверь служебного помещения, впуская меня и запирая дверь на замок.
Здесь прохладно, пахнет лекарствами и хлоркой. Вдоль стены высятся стеллажи с пластиковыми бутылями.
— Давид, что тебе не понятно? Нам нужно расстаться, — шепчет она, а я только сейчас замечаю, сколько на ее лице косметики. Крем, пудра, какие-то дурацкие блестки для скул… Разве с конъюнктивитом можно так краситься?
— Почему? Ты ведь… Просто скажи мне, что стряслось?
Давай же, маленькая… Доверься. Мне — циничному мудаку, ни сказавшему тебе ни слова о своих планах… Я порвал с прошлой жизнью ради нее. Купил завод, обосновался в ее городе, сменив столичный комфорт на провинциальный уют…
— Неправильно все, Дава… Мне было хорошо, но я не готова разводиться с мужем. Мы… Мы помирились.
Ах так… Поэтому ты так подо мной стонала и просила еще? Ее высокая, полная грудь натягивает ткань больничного халата. И я вижу то, что, наверное, не должен — полоску белого, кружевного белья и обозначившийся сосок…
— Помирились?
— Да.
— Думаешь, меня факт твоего замужества сильно интересовал? Или твои отношения с мужем?
— Ты мне не нужен, Давид. У нас нет будущего, — шепчет она неуверенно. Отводит взгляд, поглаживая дрожащие плечи.
— Да похуй мне… Пофиг, Аль… Зачем мы будем думать об этом? О будущем. Какой в этом смысл?
Оттесняю ее к стене и разрываю халатик. Пуговицы осыпаются на пол, а вместе с ними мои уверенность и самообладание. Хочу ее… Хочу ее себе… Я ведь все для нее сделал, все… Даже с женой собрался разводиться. Что ей еще нужно? Какие доказательства?
— Ты идиот, что ты себе позволяешь? — сипит она, беспомощно опуская руки.
— Ты моя, Аль. Моя, поняла? Я все для тебя, я… За что ты так? Я ведь все… Что тебе нужно? Красивые слова? Я не хочу бросать их на ветер, обесценивать… Я квартиру снял, подал на развод. Я все…
— Давид, миленький, да пойми ты… Нам не дадут быть вместе, — сглатывает она. — Никто не позволит быть этому. Ни твой отец, ни отец Ольги, ни Егор… Давай все оставим в прошлом, я…
— Не могу… Во всяком случае пока.
Стягиваю лямки ее лифчика и сминаю груди ладонями… Припадаю губами и втягиваю соски в рот. Лижу их, покусываю…
— Боже… Дава, отпусти… Сюда могут войти, — шепчет Алина.
— Не отпущу… Не могу, Аль…
— Дурак… Зачем я тебе? Я…
— Не трать время…
Снимаю халатик с ее плеч и осыпаю поцелуями. Лицо, подбородок, шею… И только сейчас замечаю, что с глазами у нее все в порядке… Есть ссадины на лбу и скуле — их она прячет… Значит, этот мудак бил ее?
Нетерпение сливается с яростью… Они дрались, а потом трахались? Мирились… Господи, нахрена мне все это, а? Ее загоны, дебильная семейка в придачу? Как она могла так быстро просочиться мне под кожу? Проникнуть, как сладкий яд?
Аля расстегивает ремень моих брюк, не переставая отвечать на мои поцелуи… Дергаю ее трусики, касаясь припухших, влажных складок. Собираю влагу и вхожу в нее пальцами…
— Ах… Дава… Давид…
— Ты моя, Аль? — шепчу, прикусывая ее мочку.
— Не будь ребенком, Галеев. Я ничья…
— Моя.
— Нет. Я даже не своя… Себе не принадлежу, потому что позволяю… все это…
Подхватываю ее под бедра и сажаю на застеленный клеенкой стол. Надеюсь, он чистый. Алина разводит бедра и пригибается в пояснице. Вхожу в нее, морщась от боли… Я так возбужден, что не чувствую ног. Низ живота будто пламенем обдает, когда я толкаюсь в нее… Еще и еще… Наращиваю темп, улавливая ее ритм… Едва держусь, вытряхивая из нее дурь. Неужели, Аля думает, что я испугаюсь ее недоноска мужа? Или отца? Того, кто всю жизнь изменял матери и виноват в смерти Михаила Вайнера… У меня куда больше шансов надавить на отца и заставить его играть по моим правилам…
В ушах шумит от дикого, охватившего нас безумия… Аля стонет, царапая мои предплечья. Выгибается, пульсируя и насаживаясь на мой член. Выплескиваюсь глубоко в ней и сгребаю в объятия…
— Я не боюсь никого, Аль… Никого из них. Прошу тебя, не уходи… — прижимаюсь лбом к ее виску.
— Дава… Давид… — всхлипывает она. — Я не знаю, что делать? Я…
— Он бил тебя?
— Зачем ты…
— Бил, Аль? — хмурюсь, касаясь ее щеки.
— Да.
— Трогал?
— Да. Я спала с ним, ясно? Он трахал меня! Мой муж меня трахает. Ты это хотел услышать? Никто не позволит нам быть вместе, Давид. Хватит верить в иллюзии… Мы расстаемся. И не ищи меня больше…
Она говорит это вполне уверенно… Мажет по мне взглядом, а потом решительно сползает со стола, подхватывая трусики…
— Ты уверена? — нависаю над ней.
— Да.
— Неужели, испугалась трудностей? Скажи честно — тебе угрожали? Или предложили куш? Заплатили, да? Купили?
— Нет. Я просто деньги люблю больше, чем тебя… Вернее, тебя я вообще не люблю. Ты не стоишь того, чтобы менять жизнь… Завтра ты увлечешься молоденькой, а я останусь у разбитого корыта. Я реально смотрю на вещи, Дава. Пока ты играешь мной, но… Что будет завтра? Я тебе надоем, появится какая-нибудь двадцатилетняя Яна или Кристина, а… Мне скоро сорок, Давид. Так что…
Она вынимает из шкафа упакованный в пакет чистый халат, а, порванный мной, сует в мусорный бак.
Вот так и мои чувства… В мусорку, в утиль… Сучка она… Богатая, циничная сучка, такая же, как Ольга.
— Сучка ты…
— Какая есть. Будешь уходить, закрой дверь.
Глава 36
Алина.
— Какой еще отпуск, Евсеева? — хмурится наш заведующий. — Федоров и Симаков все просрут. Как я без тебя, Алин? Ты же никогда не уезжала дольше, чем на три дня? Ну… Возьми еще отгул, а потом… Как наши ребятки без тебя?
— Дедушка болеет, — прочистив горло, произношу я. — Я не могу больше так работать, Анатолий Сергеевич. Я… Я устала.
Зареванная, бледная, я выгляжу жалкой… Видит бог, мне потребовалась недюжинная решимость, чтобы послать Давида… Отказаться от того, кого больше всех на свете люблю… Он потом
