не надо. Лучше молчи.
Но я лишь покачала головой.
– Даже странно, что мне приходится объяснять тебе элементарные вещи, – сказал отец. – У тебя здесь прекрасная жизнь. У тебя ферма. Твоя ферма, твоя земля. Эта ферма – наследие нашей семьи и ее средство к существованию. Она принадлежит и тебе тоже по праву рождения, и ты обязана ее сохранить. Твои предки трудились до седьмого пота и жертвовали собой ради этой земли.
– Я знаю, но…
– Никаких «но»! Думаешь, эти камни сами сложились в стены?! Тогда позволь мне тебя просветить. Твои предки таскали камни на собственном горбу и строили стены, пахали землю, сажали посевы, терпели лишения, справлялись с засухами и наводнениями, вставали в три часа ночи и шли работать, беспокоились о пожарах, принимали сложные роды у коров и кобыл. Это наследие они передали тебе, и ты обязана его сохранить. Ты понимаешь, о чем я сейчас говорю? Я говорю о гордости и верности. Такому не учат в Нью-Йоркском университете.
Выждав приличное время, я положила на тарелку две горячие оладьи и подошла к его месту за столом.
– Можно я тоже скажу? – произнесла я спокойным и рассудительным голосом. И даже слегка улыбнулась. – Я знаю тебя, и я знаю, что ни ты, ни я не считаем, что на людей надо давить и ждать, что они всю жизнь будут безропотно делать то, чего им делать не хочется. Ты и сам знаешь, что так быть не должно.
Я обращалась к тому мальчишке, которым он был когда-то. Который поехал в Вудсток и, как рассказывала Тенадж, стоял на вершине холма и был уверен, что весь мир изменится из-за этого трехдневного рок-концерта. Я произнесла эти слова, хотя папин взгляд уже сделался холодным как сталь, и у меня внутри разливалось привычное оцепенение, словно мне в сердце вкололи изрядную дозу новокаина. Я уже понимала, что весь мой запал на борьбу исчерпался. Сейчас отец мне ответит, и я снова смирюсь и уйду в свою раковину. Но я все равно произнесла эти слова. Произнесла их с улыбкой, собрав в кулак всю свою храбрость. Произнесла с оптимизмом, рожденным из рассказов его бывшей жены о том, каким прекрасным идеалистом он был когда-то. В далекой юности. Мне казалось, что можно хотя бы попробовать достучаться до этого парня.
Хотя мне бы следовало догадаться, что ничего не получится.
Он давно изменился. До него уже не достучаться.
– Я не собираюсь вступать с тобой в спор! – прорычал он. – И не собираюсь спокойно стоять и смотреть, как ты бросаешься своим наследием лишь потому, что втемяшила себе в голову идиотскую идею, что тебе надо ехать в Нью-Йорк и стать писательницей. Заниматься искусством, юная леди, можно тогда, когда не нужно собирать урожай, мыть посуду и выгонять лису из курятника. Ты останешься здесь, и это мое последнее слово. Мы обязаны хранить верность ферме. Можешь поступить в наш местный колледж и изучать свое писательство сколько угодно. Но ты останешься здесь.
Я собиралась ответить, но он продолжал, не давая мне заговорить:
– Все, тема закрыта. Ты такая же, как твоя мать. Я привез ее сюда, показал ей всю эту прекрасную жизнь, которую она могла бы прожить… И что она сделала? Она сбежала.
Он посмотрел на меня, и у него на скулах заиграли желваки. Потом он вышел из дома, и уже через мгновение во дворе завелся его грузовик – грохнул, как выстрел, – и папа уехал.
После того разговора все стало совсем плохо. Отец не хотел, чтобы я сдавала экзамен на выявление академических способностей. Сказал, что не даст денег на вступительный взнос, а потом даже не разрешил мне взять машину, чтобы поехать на сдачу экзамена. Он сказал, что в нашем местном колледже не требуются результаты никаких экзаменов, кроме школьных, а поскольку я буду учиться именно там, то зачем мне туда ехать?
Я перестала с ним разговаривать. Наш дом превратился в тихий ужас, постоянно кипящий на медленном огне. Как будто там поселилась некая опасная сила, готовая в любой момент вырваться наружу и обрушить все вокруг.
Мэгги говорила:
– Тебе обязательно с ним воевать?
Хендрикс говорил:
– Тебе придется смириться. Ты его знаешь. Он никогда не изменит свое решение.
Джад говорил:
– Твой отец – человек жесткий, но он заботится о твоих интересах.
– Нет, – отвечала я. – Не заботится.
Миссис Спеккеле говорила:
– Мне уже приходилось иметь дело с такими отцами. Но сейчас не пятидесятые годы, а восьмидесятые. Он все поймет и не будет тебе мешать.
Мы с ней работали над моим сочинением, как будто ничего и не произошло. Как будто я все-таки поступаю в университет. Миссис Спеккеле сама внесла вступительный взнос за экзамен на выявление академических способностей, и мы с ней отправили письма с заявлением на поступление в четыре университета. Она вновь и вновь повторяла:
– Твой отец все поймет.
Но он так ничего и не понял.
Я рассказала об этом Банни. Мы сидели в ее гостиной и вместе вязали подарки на Рождество для всех родных и друзей. Носки, шапки, шарфы.
Выслушав мой рассказ, Банни вздохнула.
– Твой отец может быть очень упрямым. – Она отложила вязание и потерла глаза кулаками. – Такого быть не должно, и отчасти я чувствую себя виноватой.
– Ты-то уж точно не виновата.
Она отвернулась к окну.
– Твой отец не хотел оставаться здесь. Он стремился совсем к другой жизни, но после смерти его отца, твоего деда, ему пришлось принять ферму. Я попросила его вернуться домой и взять на себя все хозяйство, хотя на самом деле мне бы следовало дать ему свободу. Надо было сразу же продать землю, получить деньги и отправиться путешествовать или заняться чем-то еще. Но я была эгоисткой, мне не хотелось потерять землю. Хотя это уж не такое великое сокровище. Я почти сразу поняла, что совершила ошибку. Не надо было его возвращать. Может быть, его брак с твоей мамой сложился бы, если бы им не пришлось ехать сюда. Я не знаю. Теперь уже и не выяснишь, как оно могло быть. Мне кажется, что он вымещает всю свою злость на тебе.
Она не сказала, что пойдет с ним ругаться, как ругалась, когда он не разрешал нам с Хендриксом видеться с Тенадж. Банни уже растеряла весь свой бойцовский запал. Это было видно даже мне. Но она сказала, что я могу ночевать в ее «сарайчике», и что я никогда не должна забывать, что я сильная и у меня есть своя жизнь. И добавила, что ей очень
