жаль, что все так получилось, в том числе и по ее вине.
Я опять повторила, что она ни в чем не виновата.
Виноват только он, мой отец.
Пришли мои результаты экзамена на выявление академических способностей. На экзамен меня отвезла моя подруга Джен.
Результаты были отличные.
А первого апреля я получила письмо, что меня приняли в Нью-Йоркский университет.
Письмо принес папа. Оно было большое и толстое и не помещалось в почтовый ящик, поэтому почтальон увидел папу на улице и передал конверт ему в руки со словами:
– Похоже, кто-то из ваших детишек поступил в университет!
Я никогда в жизни не видела папу таким разъяренным, как в тот раз, когда он ворвался в дом, размахивая письмом.
– Значит, ты все равно сделала по-своему, – проревел он голосом Джеймса Эрла Джонса, изображающего Глас судьбы, – и подала документы в Нью-Йоркский университет.
Его лицо было красным и блестело от пота. Волосы прилипли к вискам, глаза буквально метали молнии. Он швырнул конверт на пол, подошел к кухонной раковине и принялся демонстративно мыть руки.
Я наблюдала за ним, скрестив руки на груди.
– Мне просто хотелось проверить.
– Что проверить? Узнаю я или нет? Передумаю или нет? Что, по-твоему, сейчас должно было произойти?
Я смотрела на конверт на полу. Большой и толстый конверт с обещанием прекрасного будущего. Если тебя не примут, говорила миссис Спеккеле, то пришлют коротенькую записку на одной страничке, где будет сказано, что при огромном количестве достойных абитуриентов… бла-бла-бла… Но если ты пройдешь, то сразу же отправят все материалы с учебными планами и прочими документами. Ее глаза горели, когда она мне об этом рассказывала.
Получается, меня приняли. Мне хотелось поднять конверт, посмотреть, что там внутри. Может быть, мне предложили стипендию. Я так жаждала новостей о своей новой жизни. Потому что доподлинно знала: что бы ни говорил папа, я уже приняла решение. Мне надо было уехать. По-другому – никак.
– Хочешь его прочитать? – спросил он, проследив за моим взглядом. – Бери и читай, если хочешь. Но ты все равно никуда не поедешь. Нью-Йорк – опасное место для юной девушки. Мы – фермеры. Мы – нью-гемпширцы. Может быть, я недостаточно понятно объяснил это раньше. Мы не из тех, кто бросает свое наследие и переезжает в Нью-Йорк. Выбрось из головы свои глупости. У нас есть ферма.
– Мэгги окончила университет, – заметила я. – Пока ты жил в Вудстоке… со мной и Хендриксом… Мэгги поехала в Бостон получать высшее образование.
Он обжег меня яростным взглядом. Его лицо так напряглось, что казалось, оно сейчас лопнет.
– Ты! – сказал он. – Не смей рассуждать о вещах, о которых не знаешь! Марш в свою комнату.
– Это все потому, что ты сам стремился отсюда сбежать, – бросила я. – Банни мне рассказала, что ты не хотел оставаться на ферме и жутко злился, когда тебе пришлось вернуться. Она говорила, что ты хотел стать музыкантом. А теперь просто срываешь свою злость на мне. И пытаешь уничтожить мою мечту.
Он шагнул ко мне, и я испугалась, что сейчас он меня ударит.
Раньше он никогда нас не бил, но все когда-то бывает впервые.
Однако папа сдержался. Посмотрел на меня. Он улыбнулся, но глаза его оставались холодными и стальными, на скулах играли желваки.
– Я не собираюсь ничего обсуждать. Ни в какой Нью-Йорк ты не поедешь. Ты останешься здесь, будешь работать на ферме, а если хочешь учиться дальше, поступай в местный муниципальный колледж. И точка.
Я подняла голову и посмотрела ему в глаза. Он говорил с такой яростью, что капельки его слюны летели мне прямо в лицо. Я дрогнула, но устояла.
Хотя я уже чувствовала, как внутри расползается знакомое оцепенение.
Мир как будто замедлился, время застыло.
Отец немного понизил голос. Его глаза стали темными, непроницаемыми, и он ткнул пальцем в воздух.
– И еще ты наказана до конца учебного года. Все отменяется: выпускной бал, школьный спектакль, выпускной альбом, вечеринки. Вот что бывает, когда дочь ведет себя подло и действует втихаря за спиной у отца. Ты научишься отвечать за свои действия.
– Роберт… – тихо произнесла Мэгги, стоявшая в дверях.
Но он вскинул руку: мол, замолчи. Папа даже и не взглянул в ее сторону. Он смотрел на меня, как кобра на мангуста.
Но знаете что? В этом противостоянии я была мангустом, а мангусты способны победить кобру – по крайней мере, в фильмах о дикой природе они побеждают, – и хотя я боялась, но совсем не так сильно, как ожидала. Даже в момент наибольшей опасности я строила планы. В глубине души я уже знала, что надо делать, как будто шла к этому много лет. Как будто я всегда знала, что когда-нибудь до чего-то такого дойдет. Я вышла из оцепенения. Я почувствовала себя сильной.
И когда все закончилось, когда он, громко топая, ушел во двор – рубить дрова, сносить старый забор или пинать камни в сарае, – я поднялась к себе в комнату и собрала вещи. Я сложила все, что любила, в маленькую синюю спортивную сумку и спрятала ее под кроватью. Потом затащила телефон в шкаф, позвонила Джаду и все ему рассказала. Я попросила его отвезти меня в Манчестер, на автобусную станцию. Я решила уехать в Вудсток и жить с мамой до конца учебного года.
Она мне поможет перебраться в Нью-Йорк.
– Как-то совсем не похоже на твоего отца, – удивился Джад.
– Ты просто не видел, каким он становится, если его разозлить.
– Но… может быть, я приду к вам, и мы все вместе сядем и спокойно поговорим. И наверняка что-то придумаем.
– Он никого не послушает. Даже тебя.
Джад на секунду умолк, а потом сказал:
– Но я буду по тебе скучать!
– Я тоже буду скучать, – ответила я. – Но мне надо уехать.
Вечером, когда мы с Хендриксом вышли во двор, чтобы доделать последние на сегодня дела, я сказала ему, что собираюсь уехать к маме, и заставила его пообещать, что он никому не проговорится. Он стал белым как полотно. Я чувствовала, как он напрягся.
Хендрикс уставился на свои ботинки, испачканные в навозе. В тусклом свете единственной желтой лампочки над входом в сарай его лицо выглядело особенно встревоженным.
– Ты же знаешь, как там у нее, – тихо проговорил он. – А вдруг ничего не получится? Вдруг отец пришлет за тобой полицию? И что ты тогда будешь делать?
– Да пусть присылает хоть роту спецназа. Неужели ты не понимаешь, что мне надо отсюда уехать? Возможно, когда-нибудь и тебе тоже придется вступить в борьбу, если ты не хочешь всю жизнь
