То сообщение от Вселенной, которое я тебе передала… где говорится, что ты совершаешь большую ошибку… Надеюсь, оно тебя не расстроило. Но я чувствовала, что должна была тебе рассказать.
– Тенадж.
Она делает глубокий вдох.
– Давай я вернусь в твою жизнь, а ты вернешься в мою. Я совершила немало ошибок, но я тебя люблю.
– Слушай, – выдыхаю я. – Извини, но… я сейчас не могу говорить. У меня есть всего час-полтора, чтобы подготовиться к вечернему мероприятию. Я везу автора на встречу с читателями. Мне нужна ясная голова, чтобы выполнить свою работу. И мне надо как следует отдохнуть.
Она долго молчит.
– Ладно. Нет, я совсем не обижаюсь. У тебя своя жизнь.
– Ну тогда… до свидания.
– Просто… не закрывайся от магии, Фронси. Не забывай те волшебные дни, что мы провели вместе. Помни, что я всегда на твоей стороне. Что бы это ни значило для тебя. Ты рождена из музыки и волшебства. Ты – дитя любви Вселенной.
Я отключаю телефон. И для верности швыряю его через всю комнату.
Глава восемнадцатая
В то утро, когда папа сказал, что ни о каком поступлении в Нью-Йоркский университет не может быть и речи, я не впала во внутреннее оцепенение, как делала всегда при общении с отцом. В тот раз я решила воззвать к его разуму.
Внутреннее оцепенение – отличный способ справляться с тем, что нельзя изменить. Оно всегда действовало безотказно. Например, когда в десять лет мне сказали, что я больше не буду видеться с мамой, или когда Мэгги одолевала меня своими бессчетными правилами, или когда папа смотрел на меня таким взглядом, будто я его сильно разочаровала. Когда он брал Хендрикса с собой в город, а меня оставлял дома. Когда он говорил, что я не справляюсь со своими домашними обязанностями. Когда отмахивался от моих писательских упражнений, считая их глупой блажью. Когда не пришел на школьное родительское собрание. Когда даже не посмотрел школьную газету, которую я редактировала, и якобы «по ошибке» использовал ее для растопки камина. Когда он сказал, что мне надо быть более практичной. Пройти курсы бухгалтерского учета вместо того, чтобы оттачивать никому не нужное писательское мастерство. Когда он сказал, что я точно такая же, как мать.
С его точки зрения, это было самое страшное оскорбление: я точно такая же, как она.
Поначалу мне нравилось впадать в оцепенение – как будто что-то выключалось в мозгах. И было даже приятно: пустота и тишина, заполнявшие голову, как бы блокировали все слова и чувства. Но в какой-то момент я перестала его контролировать, это оцепенение. Мне стало очень непросто из него выходить.
Но в тот раз все было иначе. Помню, была суббота. Октябрь выпускного класса. Мы собрались на кухне за завтраком. Я пекла оладьи, Хендрикс накрывал на стол, а отец уже сгорбился за столом, пил кофе и шелестел газетой. Он вернулся после уборки в хлеву. Уборка была обязанностью Хендрикса, но по какой-то причине он убрался недостаточно тщательно, и в доме уже чувствовалось напряжение. Как будто где-то искрил провод, но никто не знал, где именно и что с ним делать, чтобы он не поджег все вокруг.
Я знала, что у отца скверное настроение, – обычно этого было достаточно, чтобы заставить меня замолчать. Но в то утро, когда он злился на Хендрикса – золотого ребенка и папину радость, сына, который работал на ферме и никогда не перечил отцу, – я решила, что, может быть, смогу сказать что-то такое, что даст папе возможность хоть немножечко мною гордиться. Что-то, что хоть немного его подбодрит.
И я сказала:
– Слушай, пап. Миссис Спеккеле говорит, что у меня лучший предэкзаменационный балл во всем классе и мне нужно подавать документы в университет.
Какая же я была дурочка.
Ответом было угрюмое молчание. Я размышляла, стоит ли рассказывать ему остальное: что мы с миссис Спеккеле уже заполнили бланк заявления на поступление в Нью-Йоркский университет и что мы каждый день обсуждаем, в какие еще универы мне можно подать документы. Я хотела жить в Нью-Йорке и стать известной писательницей. «Мечтай по-крупному», – говорила она. Эти слова были написаны на плакате на мятно-зеленой стене ее кабинета. У меня были одни пятерки по всем предметам и почти идеальный результат на предварительном экзамене по выявлению академических способностей, а сам экзамен я должна была сдавать уже через две недели. По словам миссис Спеккеле, я была просто мечтой всякого школьного консультанта по профориентации. Мы с ней обсуждали преимущества маленьких университетов перед большими, специальных учебных программ перед общеобразовательными, Нью-Йорка перед Калифорнией, как будто передо мной и вправду были открыты все дороги. Моя учительница английского сказала, что напишет для меня такое рекомендательное письмо, что «все встанут на уши». Она говорила, что я писатель. Потенциально великий писатель.
В кабинете профориентации я сидела такая счастливая и мечтала по-крупному, и мне ни разу не пришло в голову, что моим мечтам не суждено сбыться. Все казалось возможным, когда я беседовала с миссис Спеккеле в ее кабинете с мотивирующими плакатами. В том кабинете я была совершенно другим человеком: редактором школьной газеты, настоящим писателем, успешной творческой личностью. Я буду жить интересной, насыщенной жизнью, общаться с другими писателями, обсуждать с ними свои работы, ходить на литературные чтения. Я поселюсь в крошечной квартирке в Гринвич-Виллидже, буду писать целыми днями, а по ночам ходить в клубы. В спальне я повешу плакаты с изображением нью-йоркских небоскребов на фоне вечернего неба. Мне уже не терпелось уехать в Нью-Йорк, сбежать из нашего дурацкого фермерского городка.
Папа тряхнул газетой и сказал тихим спокойным голосом:
– Ты не будешь поступать в Нью-Йоркский университет.
– Почему?
– Потому.
– Из-за денег? Миссис Спеккеле уверена, что мне можно рассчитывать на стипендию…
Он отложил газету и посмотрел на меня. У меня сжалось сердце. Его взгляд говорил: «НЕМЕДЛЕННО ПРЕКРАТИ ЭТИ ГЛУПОСТИ».
– Потому что любое образование можно получить и здесь.
Папа поднялся из-за стола. Он был крупным, высоким мужчиной, с коротко стриженными темными волосами и голубыми глазами, отливавшими сталью. Обычно унылый, несчастный и тихий, он умел выглядеть грозно, когда было нужно. Так он спорил с людьми: выпрямлялся во весь свой рост и возвышался над ними. За столько лет я не раз наблюдала, как он командует работниками на ферме.
– Какая тебе разница, где я буду учиться, если мне дадут стипендию? – Я перевернула оладьи на сковороде и оглянулась на него. Его глаза потемнели, как небо перед грозой.
Хендрикс у него за спиной делал мне знаки, мол,
