Лишняя дочь или шухер в монастыре. - Людмила Вовченко

и теперь воздух стоял прозрачный, с тонким привкусом соли и дымка. На крыши лёг бледный осенний свет. Под окнами уже грохотали колёса телег, перекликались лавочники, звенели ведра у колодца на соседнем дворе. Из булочной через улицу тянуло тёплой коркой хлеба и жареным кунжутом, а от моря — тем свежим, почти металлическим запахом, который Ливия теперь узнавала с первого вдоха.Она стояла босиком на холодном полу верхней комнаты, откинув ставни.Дом дышал иначе.Ещё неделю назад он был просто каменным телом с чужими вещами, чужими привычками, чужим молчанием. Теперь в нём уже появлялись её следы. На подоконнике стояла глиняная чашка, куда она вчера бросила мелкие ракушки, подобранные у пристани, просто потому, что захотелось. На спинке стула висел её тёмно-синий плащ. У стены стоял дорожный сундук, распахнутый на треть, и в нём пахло лавандой, шерстью и чуть-чуть монастырём — травами, сухими полотнами, старым деревом.В соседней комнате Бенедетта уже с утра велела вытащить два лишних сундука прежнего арендатора. Внизу на столе теперь лежала её счётная дощечка, нож с костяной рукоятью и перевязанный лентой свиток с нотариальными копиями. На заднем дворе вчера натянули первую верёвку для белья, и она ещё пахла свежей пенькой.Дом становился не просто её.Он становился живым.Ливия положила ладони на раму окна и зажмурилась на секунду.Её дом.Сказанное даже мысленно, это по-прежнему резало непривычной, почти острой радостью.Не монастырская келья.Не временная комната.Не «пока что».Не «если позволят».Дом.С улицы донёсся знакомый голос Бенедетты:— Если ты там опять стоишь и смотришь на крыши, как поэт, я сама поднимусь и вытащу тебя за косу! Хлеб остынет!Ливия рассмеялась и пошла одеваться.Сегодня у неё было слишком много дел, чтобы позволять себе роскошь долгих созерцаний.Надо было закончить бумаги по дому.Надо было получить последние ключи от арендатора.Надо было осмотреть лавку и первый этаж без чужих тюков и корзин.Надо было решить, кого взять в Равенну насовсем, а кого оставить только в порту.И ещё — надо было ехать в монастырь.Эта мысль жила в ней все последние дни отдельным нервом.Не долгом.Не виной.Именно потребностью.Она хотела увидеть Санта-Кьяру такой, какой оставила её, и такой, какой она стала без неё.Хотела обнять Беатриче без этого вечного сухого напряжения между ними.Хотела услышать Костанцу и её голос, который гремел на кухне, как хороший боевой барабан.Хотела посмотреть в глаза Джулии и предложить ей новую жизнь не на словах, а всерьёз.И, если совсем честно, Ливия уже знала, что без этого не сможет по-настоящему закрыть прошлую главу.Она заплела косу, надела тёмно-серое платье из плотной шерсти, подпоясалась, сунула нож на привычное место и спустилась вниз.Внизу пахло луком, горячим хлебом и тёплым вином.Бенедетта стояла у очага в переднике, закатанном до локтей, и яростно размешивала деревянной ложкой чечевицу в тяжёлом горшке. На столе уже лежали сыр, маслины, блюдо с тёплыми лепёшками и кувшин с разведённым вином. У окна сидел Адриано и читал письмо.Он поднял голову, и в его взгляде было уже то спокойное, почти домашнее внимание, к которому Ливия никак не могла привыкнуть до конца. Её это трогало и одновременно нервировало — так же, как тишина в доме после долгого дня. Вроде хочется именно этого, а когда получаешь, не сразу понимаешь, как с этим жить.— Ты сегодня рано, — сказала она, садясь напротив.— Я здесь живу, — ответил он.— Не наглей.— А я разве уже нет?Бенедетта громко поставила перед Ливией миску.— Он ещё даже не начинал. Мужчины начинают наглеть позже, когда женщина успевает привыкнуть.Ливия взяла ложку и вздохнула.— Сегодня мне всё напоминают, что я живу среди мудрецов.— Нет, — сказала Бенедетта, — ты живёшь среди людей, которые умеют смотреть. Это для тебя пока непривычно.— Я и сама умею смотреть.— Да. Но ты до сих пор удивляешься, когда смотрят на тебя.Адриано отложил письмо.— Нам пришёл ответ из канцелярии.Ливия мгновенно перестала улыбаться.— По тётке?— Да.— И?Он подвинул ей свиток.— Жалоба, которую она пыталась подать на незаконное давление, отклонена.Ливия медленно подняла брови.— Уже?— Да. И ей напомнили, что все бумаги о доме, доходах и опекунстве оформлены законно.— А по складу и мастерской?— Там тоже. Осталось только получить от неё последние ключи и старые книги по расходам.Ливия поставила локоть на стол.— Значит, сегодня.— Да.— Хорошо.Это «хорошо» прозвучало почти кровожадно.Бенедетта одобрительно кивнула.— Вот теперь у тебя опять человеческое лицо.— У меня и так человеческое лицо.— Нет. Две минуты назад было влюблённое.Ливия закашлялась.Адриано совершенно спокойно взял чашу с вином.— Бенедетта, вы опасная женщина.— Я вдова. Это почти одно и то же.Ливия посмотрела сначала на него, потом на неё.— Вы оба сегодня решили меня доконать?— Нет, — сказал Адриано. — Только помочь.— Какая ужасная формулировка.— Точная.Она съела ещё ложку чечевицы, не чувствуя вкуса. Внутри уже снова собиралась привычная, рабочая жёсткость. Мысли о тётке отрезали всякую мягкость.С этой линией нужно было закончить сегодня.Не потом.Не «как будет удобно».Сегодня.Закрыть дверь. Забрать своё. Вытащить из прошлого все гвозди, чтобы потом не наступить на них где-нибудь в самом неподходящем месте.— После неё мы едем в монастырь, — сказала Ливия.Адриано посмотрел на неё внимательно.— Сегодня?— Да.— Уверена?Она кивнула.— Абсолютно. Чем дольше тяну, тем больше это будет превращаться в сентиментальную глупость. Я не люблю сентиментальную глупость.— Ты просто боишься.Ливия перевела взгляд на Бенедетту.— И ты туда же?— Конечно. Кто-то должен в этом доме говорить правду.Адриано чуть усмехнулся, но спорить не стал.— Хорошо, — сказал он. — Тогда сначала тётка. Потом монастырь.Ливия взяла чашу с вином.— И это будет длинный день.— Очень.— Прекрасно.Тётка не ждала их так рано.Это чувствовалось по тому, как долго не открывали дверь, как торопливо проскрипел засов, как служанка, открывшая им, побледнела при виде Ливии и тут же попыталась сделать лицо пустым и безопасным.Дом тётки пах так же, как и в прошлый раз: воском, апельсиновыми корками, дорогой шерстью, благополучием и старой привычкой жить на мягких коврах, а не на острых краях.Но сегодня у Ливии не было ни малейшего внутреннего дрожания.Она шла через гостиную уже как хозяйка собственной жизни, а не как девушка, вынужденная отвоёвывать себе право дышать.Тётка появилась почти сразу.В том же тёмном платье, с тем же высокомерным прямым подбородком. Только лицо у неё стало чуть суше, а губы — тоньше.Она посмотрела на Ливию.Потом на Адриано.И поняла: на этот раз торговаться не получится.— Ты снова пришла.— И на этот раз надолго, — ответила Ливия.Тётка не предложила сесть.И Ливия отметила это с почти холодным удовольствием.Хорошо.Значит, и она не будет делать лишнего вида.— Я