из нашего взрывного разговора у реки. — Не люблю, — повторяю я.
— Но в тот вечер, когда мы были в «Salt». Когда они сказали нам о беременности…
— Я испытывала много чувств в тот момент, но, поверь мне, это не была ревность. Это больше похоже на то, что я увидела себя в ней и то место, где могла бы быть, если бы развода никогда не случилось. И это больное место, там, где меня всегда заставляли чувствовать… ну, что я потерпела неудачу. Перси и его мать любили намекать на детей, но я была еще не готова.
Рука под моей поворачивается и сжимает мою.
— Что ты имеешь в виду? — спрашивает он ровным голосом.
— Я хотела подождать с детьми, сосредоточиться на карьере. Честно говоря, я до сих пор… не уверена, когда буду готова. Мне тридцать три. Разве я не должна быть готова?
— Нет никакого графика, — говорит он, и в его голосе слышен горячий подтекст. — Ты делаешь все в своем темпе.
Я вздыхаю.
— Да. Но они заставляли меня чувствовать, что я должна этого хотеть, что я дура, что люблю свою жизнь такой, какая она есть, и что я их подвожу. Подвожу Перси.
— Я ненавижу Браунов.
— Они в прошлом. И я это серьезно, знаешь. Та грусть, которую я чувствовала тем вечером… это было не потому, что я хотела быть на месте Скарлетт. Боже, ты знаешь, как я рада, что у меня никогда не было ребенка от Перси? Я бы никогда от него не избавилась!
Айзек кивает.
— Тебе повезло.
— Но это не значит, что ты был полностью неправ, — говорю я. — Я должна быть честна в этом.
Его темные глаза становятся острее.
— О?
— Я не люблю его, — говорю я. — Но он преследовал меня. Воспоминания о нем. И я сравнивала тебя с ним. Извини. Это было несправедливо по отношению к тебе.
— Я понимаю, — говорит он.
— Это было неправильно, но мне было страшно. Страшнее, чем я осознавала, страшнее, чем я могла выразить словами. И моя реакция на это всегда была побегом.
— Чего ты боялась?
— Всего. Снова почувствовать себя в ловушке. Чувствовать, что я… что я люблю мужчину, который никогда не считает меня достаточно хорошей. Чувствовать себя неудачницей. Но больше всего я боюсь снова быть раненой. Я никогда не хочу пережить последний год снова.
— Я знаю, — тихо говорит он и сжимает мою руку обеими своими. — Не придется.
Я улыбаюсь, качая головой. Слезы опасно близко.
— Никто из нас этого не знает. И, может быть, это нормально, понимаешь? Может быть, это просто часть жизни.
Он смотрит на мою руку в своей.
— Да, — тихо говорит он. — Возможно, будет очень трудно и запутанно, и я избегал любой такой возможности после Корделии. Но если уж запутываться с кем-то… я справлюсь. Я, возможно, даже хочу этого.
— Мы очень похожи, — говорю я. — Ты думал об этом? Потому что я думала.
— Да, — тихо говорит он. — Думал.
— Ты считаешь это хорошо? Или мы слишком похожи?
Он улыбается, своей кривой, искренней улыбкой.
— Не знаю, но, дорогая, для меня это не имеет значения. Я не думаю, что смогу быть с кем-то другим. Или ты, или никто.
Мой рот открывается.
— О.
— Я не хочу давить на тебя, — говорит он. — И я понимаю, что это может звучать как давление, но я могу не спешить. Как я и сказал, мы можем исключить всю эту чертову светскую жизнь. Если кто-то сделает идиотский комментарий о наших детях как наследниках, когда мы даже никогда не говорили о детях сами, я их отлучу.
Я усмехаюсь.
— Ты не можешь так сделать.
— Конечно, могу.
— Ты управляешь не церковью и не сектой.
Он машет свободной рукой.
— Тогда исключу их из своего круга общения.
— Не можешь. И мы не можем избежать общества полностью, Айзек. Это твоя семья, твои друзья, твои деловые партнеры.
— Я могу сократить круг, — говорит он. — Я знаю, ты хотела более простую жизнь. Более скромную. Учителя математики.
Я качаю головой.
— Нет.
— София…
— Нет, правда. Я просто боялась, боялась прожить последние семь лет своей жизни заново, и вместо того чтобы встретить этот страх лицом к лицу, я придумала новые проблемы. И я не осознавала этого до последней недели. Но я решаю проблемы, Айзек. Это то, что я делаю каждый день на работе. Может, пришло время начать делать это и в своей жизни, — я смотрю через плечо на пустую стойку, не в силах сдержать улыбку, расползающуюся по лицу. Я чувствую легкость. — Я люблю это место с раменом, но я живу всего в паре кварталов отсюда.
— Правда?
— Да, — говорю я. — Пойдем со мной домой.
Он улыбается.
— Не знаю, я арендовал это место еще на несколько часов сегодня…
— Айзек.
— Тогда ладно, — он встает из-за стола, и я иду в его объятия. Он обнимает меня, и от него пахнет одеколоном, мылом и им самим. Я вдыхаю этот запах.
— Бишоп, — тихо говорит он. — Если когда-нибудь станет слишком тяжело, что угодно: моя работа, вечеринка, чьи-то комментарии… скажи мне. Я на твоей стороне, знаешь. Только на твоей.
Я закрываю глаза, чтобы сдержать жжение за ними.
— Я тоже на твоей, — говорю я. — Хорошо? Мы играем в паре.
Он усмехается. Звук отражается от груди, к которой я прижата.
— Играем, — говорит он. — Хотя трудно концентрироваться, когда ты выглядишь так горячо во время игры.
Я смеюсь.
— Ты слишком стараешься.
— Просто честен, — его свободная рука обхватывает мою талию, притягивая меня ближе к его телу. — Скажи, в этой теннисной юбке тоже есть эти маленькие встроенные шорты?
Я откидываюсь назад и встречаю его блестящие темно-карие глаза.
— Пойдем со мной домой, — говорю я. — И я позволю тебе это выяснить.
ГЛАВА 30 София
Месяц спустя
— Они собираются открыть новый «Salt», — говорит Айзек. Он прислонился к изголовью моей кровати, опираясь на две подушки, и развернул «New York Globe» у себя на коленях. — Тот, что специализируется на бранчах? Господи.
Я опускаю книгу.
— Ты не любишь бранчи?
— Нет, даже если понимаю, что другие любят.
— Воскресные бранчи в «Ivy» легендарны, — говорю я.
Он дарит мне кривую улыбку.
— Легендарны, да?
— Определенно. Так что ты можешь на этом зарабатывать, но не наслаждаться?
Айзек тянется между нами, чтобы провести рукой по полосатой спине Майло. Мой кот переворачивается на бок и тянется от удовольствия, его лапки мнут одеяло.
— Да, — говорит он. — Это просто хороший бизнес. Но меня это никогда не привлекало.
