выручку, что-то заголосила. Её вскрик потонул в звуке работающего двигателя «Урала». Лиса боком рухнула на асфальт, ударилась плечом и ухом. Не слишком сильно, однако же ощутимо.
— Помогите! — закричал Саймон, работая на публику. — Девушке плохо! У кого-нибудь есть телефон? Нужно вызвать скорую!
Его голос эхом разнёсся по округе, заставляя других родителей обернуться. Многодетная мать, забыв обо всём на свете, упала на колени рядом с лицедейкой, её сердце готово было выпрыгнуть от волнения.
— Что случилось? — спросила она, задыхаясь в паузе между словами. — Что с ней?
— Сахар низкий или с сердцем что-то, — ответил Саймон, глядя на Катерину своими пронзительными глазами, затем тоже опустился на асфальт и схватил Алину за запястье, якобы прощупывая пульс. — Я видел, как она схватилась за сердце. Скорая будет нескоро, а на мотоцикле её не увезёшь. У вас есть возможность довезти её до больницы?
— Конечно! — воскликнула женщина, уже открывая заднюю дверь минивэна. — Быстрее, положите её сюда.
— Я врач, — неожиданно добавил Саймон, помогая уложить девушку на заднее сиденье. — Я осмотрю её по пути.
Доверчивая жертва кивнула и поспешила за руль. Она завела двигатель, и минивэн плавно тронулся с места, увозя с собой всю троицу.
— Не волнуйтесь, — произнёс Семён, наклоняясь к водителю. — Всё будет хорошо.
Алина приоткрыла один глаз, увидела перед собой кремового цвета потолок в салоне автомобиля. Чувство гадливости скукожило желудок.
— Я работаю в восьмой клинической на Баумана, знаете где это?
— Ново-Ленино? — предположила Екатерина. Голос слегка подрагивал, выдавая волнение.
— Именно. Езжайте спокойно, не торопитесь, соблюдайте правила. С девушкой всё хорошо, она дышит. Пульс слегка учащен, но в целом угрозы для жизни нет.
Алина хмыкнула про себя. Да, они сами угроза.
— Меня, кстати, Семёном зовут, а вас?
— Катя.
— Вы молодец, Катя, что откликнулись. Не бросили человека в беде.
— Да как можно? Даже если бы спешила на работу... лучше опоздать. Вдруг у девушки что-то серьезное. Приступ или...
Они завели пустую беседу о самопожертвовании и готовности всегда придти на выручку. Алина слушала вполуха. Она присмотрелась к слабому свечению, что исходило от самаритянки.
Робкий свет мерцал подобно далёкой звезде, чей луч добирается до земли сквозь бесконечность космоса — такой же чистый и такой же далёкий.
Это сияние — словно дыхание младенца, едва уловимое, трепетное. Оно исходило от её сердца, переполненного любовью к детям, теплом материнства и состраданием к чужой утрате. В нём ощущалась вся её душевная чистота.
Не было в нём триумфа или силы праведного гнева. То был свет прощения — своего рода искупление без вины. Он подобен утренней росе, что ложится на траву тихим летним утром, — такой же нежный и такой же необходимый миру.
Саймон рассмеялся какой-то шутке. Катерина поддержала его хохот своим — грудным, переливчатым, будто некая целительная песнь.
Алина внутренне подобралась. Очень не хотелось отвечать женщине черной неблагодарностью, однако выбор невелик. Она резко села, вмиг достала из кармана пистолет и нацелила дуло прямо в бок водителю.
— Тихо и без фокусов, — прошипела она, ненавидя каждую секунду этого мерзкого спектакля. — Ещё два километра прямо, потом сворачивай направо. Я скажу, где. И не дёргайся, ясно?
Саймон перестал лучиться симпатией, скрестил руки на груди и откинулся на спинку сиденья. Уставился в окно, словно абстрагируясь от происходящего.
Катерина побледнела до синевы. Разинула рот в немом удивлении.
— Господи, что... Вы... Зачем?
— Рот закрой, — в сердцах воскликнула Лиса и сильнее вдавила ствол пластиковой игрушки в бок жертвы. — Едь и помалкивай.
Женщина огромными блестящими от слёз глазами уставилась в зеркало заднего вида, силясь отыскать в Саймоне поддержку. Ведь минуту назад они так открыто болтали, легко и непринужденно, а теперь...
Автомобиль миновал последние городские кварталы и свернул в промзону. Впереди раскинулись бесконечные ряды заброшенных цехов и складов.
Ржавые ворота зияли тёмными проёмами. Асфальт под колёсами сменился потрескавшейся бетонной площадкой, где местами пробивалась упрямая трава. По обе стороны дороги тянулись заброшенные ангары с покосившимися крышами, их стены украшали поблёкшие граффити.
Где-то вдалеке ухал ветер, гоняя по пустынным постройкам обрывки бумаги и пластиковые бутылки. Наконец, впереди показался искомый склад — угрюмое одноэтажное здание на самом краю городской черты. Его стены покрывала многолетняя паутина трещин, а крыша местами проросла молодыми деревцами. За складом начиналась густая лесополоса — чаща старых деревьев, чьи кроны почти смыкались над головой, создавая мрачный, таинственный свод. Место дышало запустением и забытостью, словно время здесь остановилось ещё в советскую эпоху.
Алина резким тоном приказала женщине выйти из машины. Её голос прозвучал холодно и властно, не оставляя места для возражений. Саймон, до этого момента молчавший, заметно напрягся. Его массивная фигура словно стала ещё больше, когда он, первым покинув минивэн, встал у открытой двери. Каждая линия его тела выражала неприкрытое отвращение к происходящему. Кулаки непроизвольно сжались, а на лице отразилась внутренняя борьба — было видно, что подобные методы ему глубоко противны.
Екатерина, оказавшись в плену обстоятельств, не смогла сдержать слёз. Её плечи задрожали, а из груди вырвались приглушённые всхлипы. Она озиралась по сторонам, словно ища путь к спасению, но видела лишь серые стены заброшенных зданий и унылый пейзаж промзоны.
Её взгляд упал на тёмную чащу леса вдали — непроходимые заросли, где легко можно было бы спрятать следы преступления. От этой мысли её охватил такой ужас, что она начала икать, а слёзы потекли ещё сильнее.
Дрожащими руками она пыталась унять дрожь, но паника только нарастала. В воздухе повисла тяжёлая тишина, нарушаемая лишь её прерывистым дыханием и далёким воем ветра, который, казалось, насмехался над её страхом. Бедняжка взмолилась. Неистово, судорожно. Упала на колени рядом с водительской дверцей, сложила руки на груди в молитвенном жесте и, пачкая брюки, поползла к Саймону.
Её голос дрожал и срывался, переходя в надрывный плач. Екатерина, не помня себя от страха, продолжала ползти к Саймону, оставляя на иссохшей земле протяжные следы. Её некогда аккуратная причёска растрепалась, а макияж потек, размазавшись чёрными дорожками по щекам.
— У меня дети! — повторяла она, словно в бреду, протягивая к парню дрожащие руки. — Маленькие! Двое совсем крохи, им и пяти нет! А старшие — они же сиротами останутся! Прошу вас, сжальтесь! У меня есть сбережения, я работаю, я всё отдам! Только отпустите!
Её тело содрогалось от рыданий, а слова сливались в бессвязный поток мольбы. Она вцепилась в штанину Саймона, словно в последнюю надежду на спасение, и продолжала бормотать молитвы, перемежая их просьбами о пощаде. Её пальцы судорожно сжимали ткань, а взгляд, полный отчаяния и мольбы, не отрывался
