формированию техники в любой момент. Да и характерные мозоли говорили о ней куда больше, чем эта серая хламида. Монахини были настоящими бойцами.
— Благословения Озарённого, путник, — произнесла старшая. Голос ровный, без интонаций. — С чем пришёл в обитель Святой Агнессы?
— Благословения и вам, сёстры. — Я слегка склонил голову. Достаточно вежливо, но не подобострастно. — Я прошу о встрече с сестрой Еленой.
Повисла едва заметная пауза, но я её уловил.
— И по какому делу ты хочешь побеспокоить почтенную сестру?
— По личному. Меня зовут Алекс Доу. Я её бывший воспитанник и очень хочу её повидать.
Теперь молчание затянулось на несколько секунд. Молодая монахиня чуть повернула голову — не смотря на старшую напрямую, но явно ожидая указаний.
— Подожди здесь.
Старшая развернулась и исчезла за воротами. Молодая осталась, изображая статую. Я не стал её провоцировать. Просто стоял, разглядывая узоры на каменной кладке и считая защитные символы, вплавленные в камень. Семнадцать только на видимой части стены. Серьёзная работа.
Ожидание затянулось почти на двадцать минут. Достаточно, чтобы проверить мою биографию. Достаточно, чтобы связаться с сестрой Еленой. Достаточно, чтобы решить — пускать или нет. Но меня всё-таки решили впустить.
Старшая вернулась с миловидной девушкой, которая мелодичным голосом произнесла:
— Сестра Елена примет вас. Следуйте за мной.
За тяжёлыми дубовыми воротами, окованными железом, находился мощёный двор, аккуратные дорожки, голые кусты, подстриженные с военной точностью. Несколько фигур в серых рясах двигались между зданиями. И гробовая тишина. Даже птицы тут не пели, хотя на деревьях за стеной их было достаточно.
Внутри монастыря работало подавляющее поле, которое действует даже на животных. Серьёзные ребята, у которых не стоит задерживаться надолго.
Внутренний двор монастыря был неожиданно зелёным. Аккуратные грядки, фруктовые деревья, небольшой пруд с карпами. Посреди столь сдержанной архитектуры — настоящий островок покоя.
Но мой наметанный взгляд видел и другое. Колодец в углу был выкопан не только для воды, а для отвода энергии при перегрузке защитных контуров. Каменные скамьи, расставленные так, чтобы перекрывать все углы обзора. Узкие проходы между зданиями, где двое с трудом разминутся, — идеальные для обороны.
Коридоры монастыря были такими, какими я их и представлял. Серый камень, высокие потолки, узкие окна. Никаких картин, никаких цветов. Только факелы в бронзовых держателях на стенах и редкие двери из тёмного дерева. Каждая вторая дверь стояла чуть открытой — проветривание или наблюдение? Я ставил на второе.
Энергетические линии тянулись и внутри. Тоньше, чем в стенах, но столь же густые. Этот монастырь мог выдержать осаду небольшой армии. Или удержать что-то внутри, а это мысль, которая мне совсем не нравилась.
Меня привели в небольшую комнату на втором этаже. Окно с видом на внутренний двор. Деревянный стол, два стула, полка с книгами. На столе — глиняный чайник, две чашки и тарелка с сухим печеньем. Кто-то успел подготовиться к визиту.
Сестра Елена сидела у окна. Это была она, из глубин памяти Алекса возникло смутное узнавание. Ей было, может, под пятьдесят. Может, чуть больше. Крепкая, широкоплечая женщина с лицом человека, который много работал руками. Ни капли монашеской хрупкости, как любят изображать их на рисунках в учебниках истории. Скорее деревенская кузнечиха, которую случайно одели в серую рясу. Короткие каштановые волосы с серебряными нитями, загорелая кожа, морщины у глаз от частого прищуривания, а не от слёз. Её руки лежали на коленях — широкие ладони, короткие пальцы, обломанные ногти. Руки работницы.
Но глаза были другими. Серо-зелёные, спокойные и одновременно настороженные, как у лани, которая слышит хруст ветки в лесу. Она смотрела на меня так, как смотрят на привидение, когда не уверены, настоящее ли оно.
— Алекс, — произнесла она.
— Сестра Елена. — Я чуть наклонил голову, выказывая ей своё уважение.
— Присядь. Раздели со мной чай.
Я сел напротив. Она разлила чай — неторопливо, точными движениями, не пролив ни капли. Контроль. Привычка или тренировка. Травяной сбор, судя по запаху, — ромашка, мята и что-то ещё, горьковатое, спрятанное за первыми двумя. Какой-то седатив, расслабляющий сознание? Интересно, она встречает своего выпускника. Она нервничала, но контролировала себя превосходно. Целитель во мне машинально отметил: пульс чуть учащён, зрачки слегка расширены, дыхание контролируемое — она заставляла себя дышать ровно.
Печенье было сухим и рассыпчатым, с привкусом мёда. Я взял одно. Не потому что хотел есть, а потому что принять угощение значит принять приглашение к разговору. Отказаться — показать недоверие. Старый этикет, который одинаков в любом мире.
— Ты вырос, — сказала она, глядя на меня поверх чашки. — Когда я видела тебя в последний раз, тебе было десять. Тихий мальчик, который рисовал странные узоры на стенах и разговаривал сам с собой.
Узоры. Детские рисунки, которые Мира отметила как аномалию. Ребёнок из рода Повелителей духов рисовал то, что видел. Вопрос — что именно? Может, духов, которые его окружали?
— Я мало что помню из того времени, — сказал я.
Чистая правда — я вообще ничего не помнил, потому что это были не мои воспоминания. Но осколок души Алекса внутри ядра дёрнулся, когда я сел за этот стол. Что-то тёплое и тревожное шевельнулось на дне чёрного солнца.
Елена отпила чай. Её взгляд стал чуть жёстче.
— Ты пришёл не для того, чтобы навестить старую воспитательницу.
— Нет. Я пришёл узнать, кто я такой.
Она поставила чашку на стол. Медленно, аккуратно, без единого лишнего движения. И посмотрела на меня другими глазами. Не испуганными, не удивлёнными, а скорее оценивающими. Взгляд человека, который решает, сколько правды может вместить собеседник.
— Прежде чем я хоть что-то скажу, — произнесла она, — мне нужно убедиться, что ты — это ты.
— Я это я?
— Именно. Мне нужно знать, что именно ты — Алекс Доу.
— Хорошо. Спрашивайте.
— Твоя комната в приюте. Какой этаж?
Осколок Алекса качнулся в ядре. Образ всплыл сам — мутный, как отражение в грязной воде.
— Третий, — сказал я. — Угловая, рядом с лестницей. Окно выходило на…
Образ проявлялся медленно, словно фотография в проявителе.
— На дерево. Большое дерево с кривым стволом, на которое я постоянно лазил, хотя вы запрещали.
Тень улыбки скользнула по её губам. Первая трещина в стене.
— Каштан, — сказала она тихо. — Ты упал с него в четыре года и сломал руку. Ревел так, что соседи вызвали полицию. А потом через неделю полез снова.
Ещё один образ. Боль в левом предплечье — острая, детская, от которой хочется кричать. Запах мази и бинтов. Белые стены кабинета. И руки — большие, тёплые руки, которые держали его крепко, но не больно, пока врач накладывал гипс. Голос: «Тише,
