и впрямь смахивало на основательно разогнутую подкову — если не придираться.
— Ориентир совпадает. — Я еще раз сравнил карту с тем, что видели глаза. — Туда нам и надо.
Рахметов уже стоял рядом — подошел тихо, будто ступал не по снегу, а по ковру. Заглянул в карту и, чуть склонив голову, прищурился.
— Значит, там и встанем, — задумчиво проговорил он. — Хорошее место, ваше сиятельство. Высота, обзор, склоны крутые — легко оборонять, если придется. Вода далековато, конечно, но в остальном грех жаловаться.
— Воду организуете. Сейчас снега много, а к весне разберемся.
— Так точно. — Рахметов наверняка предпочел бы расположиться поближе к реке или хотя бы ручейку, однако спорить не стал. — Если что — ведрами натаскаем.
Вокруг уже суетились: солдаты вылезали из кузовов, разминались, кто-то негромко переговаривался, кто-то уже успел закурить. Из второй машины выбрались Седой с сыновьями и Борменталь. Ученик Воскресенского щурился на гору с тем самым выражением, которое я уже научился распознавать: не страх и не восхищение, а что-то среднее между любопытством ученого и попыткой сообразить, куда бежать, если любопытство зайдет слишком далеко.
— Это место отметили не зря, — продолжил я, обращаясь уже не только к Рахметову, но и к подтянувшемуся поближе Седому. — Самая высокая точка на полсотни километров вокруг. Отсюда видно если не всю Тайгу, то половину точно. И если какая-нибудь дрянь снова двинет с севера — заметите сразу.
— Заметим, ваше сиятельство, куда денемся. — Рахметов позволил себе что-то похожее на усмешку — не веселую, а скорее деловитую. — Для того тут и поставлены. Разведку организуем, стены сообразим. Все сделаем как положено.
— Именно. А вот вам и наблюдательный пункт.
Я развернул карту и поднял чуть повыше. Снова отыскал на ней кривую вилку, а потом посмотрел уже поверх бумаги — туда, где на на гребне дуги торчало огромное дерево.
Дуб. Могучий, древний, невесть как выросший вдали от своих собратьев, которые в десятке километров за Невой уже почти не встречались. А этот не только забрался на север, но еще и вымахал так, что сосны вокруг казались рядом с ним тонкими жердями. И будто нарочно расступались, чтобы не зачахнуть в тени исполина.
Крона — даже голая, зимняя, без единого листа — раскинулась так широко, что под ней, пожалуй, уместился бы весь наш отряд вместе с грузовиками. Ствол чернел на фоне розовеющей кромки неба, корявый и узловатый, будто его крутили и выжимали несколько столетий подряд.
А может, и не побольше. Местная магия делала с деревьями странные вещи, но дуб выглядел так, словно рос здесь еще до того, как Тайга решила стать Тайгой.
— Вот там площадку и сколотите, — сказал я. — На таком дереве хоть целый дом строй. И все видно будет.
Рахметов молча кивнул. Аскольд задрал голову и присвистнул — негромко, чтобы не шуметь без особой надобности. А вот Седой не стал засматриваться на пейзаж — вместо этого неторопливо поднял «Холланд» и ткнулся глазом в оптический прицел.
— Только у этой вашей площадки уже хозяин есть, — сказал он негромко. — Птица сидит.
— И правда сидит, — подтвердил Рахметов через несколько секунд. — Здоровенная.
Я отобрал у поручика бинокль и навел на дуб. Поймал перекрестьем ствол, провел вверх… Там, где толстые ветви расходились в стороны, как пальцы от ладони, действительно что-то сидело.
Точнее, кто-то — крупный, серо-белый и совершенно неподвижный.
— Да ладно, судари, — улыбнулся я. — Вы испугались чайки?
— Ваше сиятельство, чайку с такого расстояния не разглядишь. — Седой покачал головой. — Там и дуб огромный, и птица… соответствующая.
Я снова приложил бинокль к глазам. Навел, подкрутил колесико — руки на морозе слушались неважно, но линзы все же поймали фокус.
Седой не ошибся. То, что сидело на дубе, чайкой точно не было — или перестало быть уже давным-давно.
Огромная тварь. Размером примерно с Пальцекрыла — а как бы и не побольше. Серо-белое оперение, массивная голова, чуть повернутая набок. Клюв — длинный, загнутый книзу, с хищным блеском на кромках.
Зубы. Не насечки и не зазубрины, а самые настоящие зубы, торчащие в два ряда. Такими можно не только рыбешку, а хоть целого барана схарчить — и не подавиться.
— Ну, — вздохнул я, возвращая бинокль Рахметову, — значит, поохотимся. Проверьте снаряжение, подтяните ремки — пойдем тихо.
Грузовики мы оставили внизу, у самого склона, устроив в кабинах двух солдат. Больше желающих караулить технику не нашлось — с нами пошел даже Борменталь. Он не спрашивал разрешения — просто закинул штуцер на плечо и зашагал за мной следом. Без лишних разговоров, как и положено человеку, который то ли нисколько не боится таежных чудищ, то ли приказал себе ни в чем не уступать воякам.
Подъем начался плавно — первые две сотни метров по склону шли через редкий сосняк, и ноги проваливались в сугробы по щиколотку. Потом стало круче — и жестче. Камни полезли из-под земли все чаще: сначала отдельные валуны, присыпанные примерзшей хвоей, а за ними и целые гряды, между которыми приходилось протискиваться. Кое-где снег сошел начисто, обнажив мерзлую землю и корни. Могучие и толстые, как канаты, намертво вцепившиеся в породу.
Рахметов шел впереди своих. Молча, ровно, почти не сбивая дыхания: нога за ногу, свободной рукой вверх, подтянулся — и дальше, будто всю жизнь лазал по горам. Впрочем, может, так оно и было — если его благородие поручик и правда успел послужить несколько лет, и не где-нибудь, а на Кавказе.
Солдаты за ним пыхтели заметно громче: кто-то поскальзывался на обледенелых камнях, кто-то ругался вполголоса, цепляясь штуцером за ветки.
— Тише, — бросил Рахметов, не оборачиваясь. — Не спугните птицу раньше времени.
Аскольд карабкался легко — пятнадцать лет и длинные ноги делали свое дело. Седой с Иваном шли по-охотничьи: не торопясь, выбирая, куда опустить валенок. Может, не слишком проворно, зато ни разу не оступившись — привычка людей, которые полжизни провели в Тайге, где любой неверный шаг мог стоить куда дороже ушибленного колена.
Справа, метрах в ста, я заметил что-то вроде естественной дороги — широкую ложбину между скалами, пологую и достаточно ровную, чтобы по ней смог проползти грузовик.
Неплохо. Когда будем ставить форпост, припасы и инструмент придется поднимать наверх — и уж лучше на колесах, чем на своем горбу. Но это уже потом — сейчас
