ничего нового.
— Неправильно, — Я засунул руки в карманы пальто. — Скоро вообще много чего неправильного будет. Так что готовься.
— Готовимся, ваше сиятельство. Уж как умеем.
— А как с разведкой? Бродит кто чужой?
— Всякое бывает. — Сокол пожал плечами. — Но если кого и поймаем, ваше сиятельство — он уж никому не расскажет.
Вот так, коротко, ясно. Я мог только догадываться, сколько раз уже местные гридни находили в лесу или полях вокруг Гатчины следы чужаков, но не сомневался, что близко годуновских и зубовских не подпустят. А своих разведчиков Сокол наверняка гонял чуть ли не до самого Елизаветино.
Мы шагали вдоль западных укреплений, по дороге на запад — самое опасное направление. Именно оттуда на нас смотрел Годунов со своими бойцами, орудиями и тем огромным ящиком, содержимое которого я до сих пор не сумел разглядеть даже через алтарь.
Аскольд шел чуть позади. Молча — то ли из уважения к особому положению Сокола, то ли оттого, что сказать ему пока было нечего.
Позиции оборудовали на совесть. Окопались так, что впору было держать не село, а хоть целый город: укрепления в полный рост, перекрытые сверху бревнами и землей, а за ними — картечница на деревянном лафете с мешками по бокам. Чуть дальше, за поворотом, среди тех же мешков и ящиков со снарядами поблескивал ствол. Короткий, толстый — и явно не самодельный.
— Это что, пушка? — Я чуть замедлил шаг, прищуриваясь. — Вот там стоит?..
— Орудие, ваше сиятельство. — Сокол произнес это ровным голосом, как будто речь шла о ведре с картошкой. — Трехдюймовое.
— Ты где его раздобыл?
— Где раздобыл — там уж нет, ваше сиятельство. — Сокол осторожно покосился на меня — и только потом позволил себе улыбнуться. — Но, смею вас заверить — все вполне законно… Почти.
Я усмехнулся, покачал головой, но расспрашивать не стал. Соколу было не занимать и отваги, и даже наглости, но и ума тоже хватало. И если уж он нашел способ добыть для Гатчины орудие, не привлекая лишнего внимания, значит, оно того стоило. Особенно когда это самое орудие уже стояло нацеленным на дорогу, по которой мог в любой день двинуться Годунов.
— Хорошо. — Я развернулся к Соколу. — На днях пришлю тебе поручика Рахметова с отделением. Пятнадцать человек — они как раз с Подковы переводятся. Парень толковый. Поможет и службу нести, и в бою — если придется.
Сокол ответил не сразу. Явно хотел поинтересоваться, чего ради государевым людям рисковать головами и сражаться с воинством столичного князя — но не стал. Посмотрел на укрепления, на дорогу за ними — и негромко спросил:
— Значит, будет?..
— Еще как будет. Скоро такая дрянь начнется, Сокол, что мы упырей в Орешке еще добрым словом вспомним.
Мы прошли дальше вдоль линии, мимо дозорных. Которые, завидев меня, тут же вскочили и вытянулись по стойке «смирно», отчаянно делая вид, что не курили полминуты назад. Без толку — махоркой пахло на всю Гатчину. Сокол бросил на гридней суровый взгляд, но ничего не сказал — видимо, отложил выговор до момента, когда я уеду восвояси.
— А это кого сюда черт принес? — Он прикрыл глаза ладонью от солнца. — Степан Матвеич… И чего ему надо? Обычно местных на укрепления ни рублем, ни самогоном не заманишь.
Я прищурился. Со стороны села к нам и правда двигалась приземистая, почти квадратная фигура в полушубке из овчины — гатчинский староста. Он явно спешил — шагал широко, так, что ноги разъезжались на талом снегу, и шапку уже стащил и зажал в кулаке, будто боялся, что мы развернемся и уйдем, не дослушав.
— Доброго дня, ваше сиятельство! — Орехов остановился и перевел дух. — Матерь в помощь!
— И тебе доброго, Степан. — Я кивнул. — Чего пожаловал?
— Да тут такое дело… У нас в селе уж с неделю разговоры ходят, что скоро его сиятельство Константин Николаевич вернется.
Орехов огляделся по сторонам, потом снова уставился на меня. С таким видом, будто готовился если не к казни, то к чему-то очень на нее похожему. Молчал чуть ли полминуты, пыхтел, явно пытаясь подобрать слова поаккуратнее. Но так и не подобрал — и, втянув голову в плечи, выпалил, как есть.
— Вернется с большой дружиной и всех, кто князю Кострову кланялся, повесит. До единого.
Мы с Соколом переглянулись.
— Занятно, — проговорил я, сложив руки на груди. — И откуда такие слухи?
— Да я выяснил уже, ваше сиятельство. — Орехов понизил голос, хотя рядом, кроме нас с Соколом и Аскольдом, никого не было. — Приехали несколько человек на заработки. С неделю назад. Говорят, из Брянщины, но я-то чую — говор другой. Не иначе из столицы. Да и слишком уж здоровые для нашего брата, явно не на деревенских харчах такие морды наели. — Он показал руками кого-то примерно с меня ростом и комплекцией Горчакова — старшего, разумеется. — Высоченные, плечи — косая сажень. Такие обычно не к плугу с лопатой приучены.
И правда — занятно. Сложить два плюс два было несложно.
— Гридни, значит. — Я чуть наклонил голову. — И чего они?
— Да ничего. Работать толком не работают, только ходят, вынюхивают все, воду мутят. — Орехов нахмурился. — Мы уж с мужиками сами думали с ними потолковать, как положено. Но раз уж вы тут — решил доложить. Для порядка.
Я промолчал. Не стал задавать вопросов — просто посмотрел Орехову в глаза. Без злобы, без нажима, но так, что он выдержал от силы секунды три. Отвел взгляд, вздохнул и заговорил — уже другим тоном, без осторожности.
— Думаете — чего я донес, почему старым хозяевам служить не хочу? А того, ваше сиятельство, что мы в Гатчине люди простые, однако честь свою знаем. — Орехов расправил плечи и чуть приподнял подбородок. — Вы село не тронули, когда с дружиной пришли. По дворам не шастали, девок не таскали. Всю зиму кормили, будто своих. И с вольниками порядок навели — они теперь сидят тише воды, ниже травы. Вот мы и рассудили с мужиками, что пусть хоть чего случится, а под Зубовыми ходить больше не станем. Вы наш князь — и все тут!
Последние слова Орехов выговорил громко, на одном дыхании — и тут же замолк, будто сам испугался
