так молчат люди, которым не нужно заполнять тишину ненужными словами. Шагал широко, не торопясь, привычно огибая лужи, и только у самого крыльца вдруг обернулся.
— Как Аскольд? — спросил он. — Я слышал, что у него уже четвертый ранг. В его годы, конечно, невозможно, и все же…
— Сейчас возможно и не такое, Ольгерд Святославович. — Я усмехнулся. — Уж не знаю, почему он сам не…
Договорить я не успел.
Сначала откуда-то из села донесся шум мотора — тяжелый, уверенный, явно не от грузовика. А через мгновение на нас накатила волна магической мощи, от которой воздух загустел и Основа откликнулась сама, без приказа, разом обострив все чувства и залив в кончики пальцев боевые заклинания.
Дар я узнал еще до того, как черный внедорожник показался на улице и рванул к господскому дому.
Годунов.
Горчаков остановился. Посмотрел на машину, потом на меня, и я увидел, как в его глазах засверкали ледяные искорки аспекта. Ни удивления, ни страха — только холодная готовность человека, который провел в боях больше лет, чем иные живут на свете.
Со всех сторон к ограде уже бежали гридни — с оружием, кто в чем был. Но старик вскинул руку и коротко рявкнул:
— Не стрелять!
Внедорожник затормозил у крыльца, взрыхлив колесами талый снег, и из него чуть ли не на ходу выскочил Годунов. Нисколько не похожий на высокомерного и сдержанного столичного князя, которого я имел сомнительное удовольствие наблюдать в кабинете Орлова. Без галстука, в расстегнутой шинели поверх пиджака, с взъерошенными волосами — его сиятельство явно собирался в спешке.
— Вы! — Годунов шагнул ко мне, и его глаза без всякой магии полыхнули алыми угольками. — Не сомневался, что найду вас здесь, Игорь Данилович!
В прошлую нашу встречу он был спокоен, уверен и даже нарочито учтив. Сейчас от учтивости не осталось и следа. Либо его сиятельству уже успели доложить, либо… Впрочем, нет — других вариантов определенно не имелось. Не знаю, что бы Годунов устроил, вздумай я и правда повесить соглядатаев на сосне у дороги в Елизаветино, но даже их арест заставил его сорваться и лично примчаться в Ижору, чтобы…
Чтобы что?
— Доброго дня, Федор Борисович. — Я засунул руки в карманы и чуть склонил голову. — Прошу, не стоит так напрягаться. Получить удар в вашем возрасте непросто, но вы весьма уверенно к этому идете.
Годунов шумно выдохнул, и его дар чуть улегся — не погас, а скорее успокоился и снялся со взвода, как револьвер, который опустили стволом вниз, но еще не убрали в кобуру.
— Как вы посмели задержать моих людей⁈
— Думаете, мне стоило поступить иначе? — Я пожал плечами. — К примеру — вздернуть их? На своей земле я был бы в своем праве.
— Гатчина — не ваша земля. — Годунов сделал еще шаг. — Она принадлежит роду Зубовых. Или вы сегодня же не освободите моих людей, или…
— Или что, ваше сиятельство? — Я посмотрел ему в глаза. — Мне даже интересно будет узнать, чем вы еще не угрожали.
Годунов снова налился мощью — разом, будто кто-то отпустил пружину. Хлестнул волной, от которой у гридней дрогнули руки на штуцерах. На одно мгновение мне показалось, что он сейчас ударит.
А я отвечу. Со всей яростью, которая понемногу поднималась где-то внутри раскаленной алой волной. Той силой, с которой может и не совладать даже высший аспект. Мощь Стража против умения Одаренного с рангом Магистра — неплохой расклад. Пожалуй, даже красивый, с неизвестным исходом — и для одного из нас все закончится прямо здесь, во дворе Горчаковых, на талом снегу между крыльцом и забором.
Но у судьбы определенно имелись на нас планы позаковыристее.
— Довольно, судари!
Голос Горчакова прогремел так, что гридни дружно отшатнулись, а с крыши сарая сорвался пласт снега. Старик шагнул вперед, встав между нами — огромный, седой, с расправленными плечами — и посмотрел сначала на меня, потом на Годунова. Без злобы, но так, что спорить почему-то сразу расхотелось.
— Даже вам, Игорь Данилович, я не позволю тронуть гостя в моем доме. Хоть и сам ему не рад. — Горчаков повернулся к Годунову. — А вы, Федор Борисович, лучше убирайтесь восвояси. Если у вас и правда есть законные требования — идите с ними в Орешек, к Павлу Валентиновичу. Там вас выслушают.
Годунов помолчал. Посмотрел на Горчакова — снизу вверх, старик был выше на полголовы — и ярость в его глазах медленно сменилась чем-то другим. Холодным.
— Вы пожалеете о том, что сделали. Вы оба, — негромко сказал он.
И, не прощаясь, развернулся и зашагал к машине.
Я стоял, сжимая кулаки в карманах пальто, и смотрел, как черный внедорожник разворачивается и уезжает по раскисшей дороге. Остальные тоже стояли — молча, не убирая оружия. Кто-то переглядывался, кто-то глядел вслед машине, но никто не заговорил первым.
— Вольно, — наконец скомандовал Горчаков. Негромко, вполголоса. — По местам.
Гридни разошлись. Не сразу — сначала помедлили, словно ожидая продолжения, но старик махнул рукой, и двор опустел. Стало тихо. Только капель с крыши продолжала звенеть — мерная, равнодушная, будто ничего и не случилось.
И только когда мы остались вдвоем, Горчаков тяжело выдохнул, опуская плечи. И вдруг, поморщившись, прижал правую руку к груди и побледнел.
— Ольгерд Святославович… — Я шагнул к нему. — Вы в порядке?
— Ничего, Игорь. Так, кольнуло — пройдет. — Горчаков убрал руку и выпрямился, но движение вышло медленнее, чем обычно. — Нормально.
Я только сейчас понял, что давно привык считать старика-соседа чем-то постоянным, незыблемым. Могучим и почти вечным богатырем, для которого возраст — лишь дурацкая цифра и седина в бороде и волосах.
А теперь он стоял, чуть ссутулившись, и дышал так, будто пробежал версту. Горчаков смотрел куда-то — не на дорогу, по которой уехал Годунов, а в другую сторону, на деревья вдалеке за углом господского дома. И выражение его лица менялось. Злость уходила, а на ее место приходило что-то другое.
Тревога.
— Елена в лес ушла, — проговорил Горчаков наконец. Медленно, будто через силу. — К обеду вернуться должна была. А не вернулась.
— И часто такое случается?
— Да как бы не каждую неделю. — Горчаков попытался улыбнуться, но улыбка вышла вымученной. — Ты ж ее знаешь. Силки проверить, может, с Астрой оленя гонят. Она и подольше
