слишком громко и отчетливо.
Фридкес «заразился» настроем матери. Ее мысли словно проникли в его сознание и стали его собственными. Дома мама заполняла собой все свободное пространство, даже в его голове.
Инна Львовна знала о сыне все: с кем и как он обжимался пару дней назад на парковке «Ленты», знала, что его любимый энергетик – цитрусовый, а любимая песня «Металлики» – «Master of puppets». Но в последнее время Фридкес кое-что от нее скрывал. Иногда ему казалось, что не все стоит рассказывать маме, что она отнесется к этому снисходительно – так, как она относилась к року. В сущности, ей было по фигу, какая разница между Колсоном Бейкером и Лиамом Галлахером.
Фридкес утаил от матери свои кошмары с одним и тем же сюжетом. Сегодня ночью ему снилось, что он зашел в лифт, где стояла девушка. Ее голова была опущена. Сквозь завесу длинных волос он не видел лица. Он тщетно пытался ее разглядеть. Нажал на кнопку «6», но лифт поднялся на пятнадцатый этаж. Он вышел, а девушка осталась в лифте. Она протянула к нему тонкие белые руки. Со дна кабины поднялся черный дым, он закрывал ее фигуру, расползался, заполнял все пространство… Девушка успела произнести: «Помоги», прежде чем двери лифта закрылись, и он проснулся с бешено колотящимся сердцем.
– А как там Инга? Та изящная скрипачка из Гнесинки? – спросила Инна Львовна. Не дожидаясь его ответа, она по-хозяйски запустила пальцы в его спутанные волосы. – Болезнь любви неизлечима, сынок. Мы люди, а не яблоки, и прекрасно себя чувствуем без всяких половинок. Девушки нужны для здоровья, а музыка – для души.
У Алисы было дурное предчувствие. Разумеется, она заметила, что магия ее свидания с Фридкесом лопнула, как гигантский мыльный пузырь. Что-то явно пошло не так. Он даже не смотрел на нее, когда провожал до двери. Алиса сникла. Прямо у дома к ней привязался нищий с фиолетовыми мешками под глазами. У Алисы не было денег. Она вытащила из переднего кармана рюкзака крупный спелый марокканский апельсин и протянула бродяге с улыбкой.
– Это еще что за фигня? Мне этого не надо, – отозвался клошар и, смачно шмыгнув носом, добавил: – Дай сто рублей.
Алиса отвернулась и в совершенно расстроенных чувствах побежала к подъезду. Нищий три раза крепко и громко выругался.
Художнице нужно было срочно выговориться, поделиться всей этой историей. Может быть, Валя расставит все точки над «i»?
– Я была на свидании с тем рокером. – Это была первая фраза, прозвучавшая после пяти длинных гудков.
– Что? – сонным голосом, не очень приветливо откликнулась школьная репортерша.
– Тот рокер, о котором ты рассказывала… – уже не очень уверенно, сдавленно повторила Алиса. – Помнишь? Мы были в котейне. И потом целовались. И потом я была у него в гостях. И даже видела его маму. И я испортила ее скатерть.
Ответа сразу не последовало. И лишь после долгой паузы, которая, казалось, длилась целую вечность, Валя безучастно ответила:
– Да, он со многими в школе встречается. Ты особо не ведись. Но… если он тебе так уж нравится… завтра у нас фотосессия с ним для школьной газеты. Хочешь пойти?
Алиса замялась. Первое: ей не понравился сухой тон Вали. Иногда Шевченко включала «слишком занятую звезду». Второе: Алисе было все еще больно от воспоминаний и стыдно за тот неловкий эпизод в гостях у Фридкеса. Но даже если он бабник, может, она станет исключением из правил? Она прикоснулась к губам… как он страстно целовался… разве можно это забыть? Возможно, ничего страшного не произошло? Глупо отказываться от возможности увидеться с ним на фотосессии!
– Я приду, – твердо заявила Алиса.
– О’кей.
Когда Алиса вбежала в подъезд, ее отец, Иван Викторович, курил в форточку, нервно подрагивал плечами и смотрел в окно. За стеклом проносились машины. Мир был угрюмым и суетным, как обычно. Когда-то и он был таким, как его старшая дочь, испытывал ту же грусть, причины которой точно не мог уловить, однако вовремя «выбил эту дурь из головы». «Надо ее познакомить с сыном Алекса», – сказал он сам себе, затушив окурок в пепельнице.
Недавно Иван Викторович заглядывал в комнату Алисы. Там он застал тот же беспорядок: заварочные пакетики на столе, скомканная бумага, ошметки карандашей – все это он уже видел много лет назад. Ее мать была такой же неряхой. Он снова вспомнил, как она рисовала, рисовала бесконечно, что-то там штриховала в эйфории. Как он кричал на нее. Как из-за двери выглядывала маленькая Алиса. Как жена вопила, что устала ото всех, и выбегала на улицу – в дождь, в мрак, в сырость, к своим жалким и сырым, под стать погоде, мечтам. Она хотела сбежать от ответственности, от ребенка, ото всех. К счастью, он быстро привел ее в чувство. Она все поняла. А эта… так же оставляет чайные пакетики. Тот же бардак и одержимость искусством. Что поделаешь – гены. Возможно, в нем тоже присутствовал этот дефект. Он тоже сочинял по молодости глупые стишки. Но сейчас-то он уже нормальный.
Глава 7
Полный провал
Утром следующего дня у входа в физкультурный зал столпились старшеклассники – здесь устраивали творческий конкурс Шульца. Алиса опоздала – участников уже запускали в помещение. Мобильники забирали на входе. Когда Алиса вошла, все уже заняли свои места. Она увидела Валю, которая помахала ей рукой, Дэна, Володю Шишкина, Егора Бабеля, Лолу… в самом дальнем конце сидел Фридкес. Он ее, кажется, не заметил.
Зал был разделен на зоны для участников, отгороженные ширмами. Каждый ученик садился за отдельную парту. На столе лежал белый лист А5 и цветные карандаши. «Что за детский сад?» – подумала Алиса. Один из организаторов, человек с литыми мускулами и покерфейсом, включил портативный бумбокс. Зазвучало что-то из классики.
– Это Вагнер, «Полет валькирий», – раздался чей-то голос.
Через секунду суфлера вывели из зала. С этого момента вдоль секторов, заложив руки за спину, начали прохаживаться надсмотрщики. В зале воцарилась мертвая тишина. Никто не понимал: а в чем, собственно, состоит суть творческого конкурса? Многие переглядывались и недоуменно пожимали плечами, пока статный диджей, включивший Вагнера, не постучал по циферблату своих наручных часов и не сказал с суровым видом:
– Время.
Алиса еще раз внимательно изучила белый лист с обеих сторон. Ничего особенного, просто чистый лист. Многие участники в недоумении молча вставали и уходили из зала. Она хотела скомкать лист и уйти вместе с ними. Мельком взглянула на Фридкеса: он что-то сосредоточенно писал. Что он там пишет? В
