как все нормальные дети? В какой-то момент на свидании с Фридкесом она впервые почувствовала себя по-настоящему живой. А его слова? «Мне нравится смотреть в глаза сумасшедше красивой девушки». Сколько раз он повторял эту фразу другим? Несколько часов назад она звучала как откровение, теперь же – как досужий треп.
На другой день Алиса опоздала на званый ужин с сыном Алекса. Когда она вошла в гостиную, там уже вовсю жужжали. Громкие фразы летели в ее сторону со скоростью дробовых снарядов.
– А вы рисуете? А куда планируете поступать? Вы, наверное, хотите стать дизайнером?
Спокойный, деликатный тон ответов давался ей с усилием. У всех этих людей, грациозно стоящих друг перед другом, не беседы, а затычки времени. Они нарочно выбирают нейтральные темы, чтобы ничего не сказать. А вот и жених. Двадцать три года, чей-то сын, какая-то ехидная поза, нос как у какаду, золотые «котлы» под снежной белизной манжет. Она пыталась изобразить парадную улыбку, чинно балансируя перед ним на каблуках.
– Ты художница? – ухмыльнулся Носатый, плотоядно глядя на ее шею.
Взгляд Алисы блуждал где-то в заоконном пространстве. Носатый пил шампанское, улыбался, смотрел на ее картины и наконец изрек с видом знатока: «Напоминает мне голубой период Дали».
– У тебя, наверное, волшебные руки. – Он сделал попытку поймать ее ладонь. Когда Носатый прикоснулся к ней, у Алисы было ощущение, что она дотронулась до шероховатой этикетки, царапающей кожу.
Энергии, цинизма и веры в себя в Носатом было через край. Это лишний раз напомнило Алисе, что она остро испытывала нехватку и того, и другого, и третьего. В воздухе разыгрывалась драма. Она написала Вале сообщение: «Послать или не послать этого богатика в его банальный, дубовый мирок?»
Через минуту Алиса заперлась в ванной, открыла кран и минут десять слушала, как из него льется вода, пока ее не выкинул в шумную реальность резкий стук в дверь. Это была Вика:
– Алиса, надеюсь, ты не принимаешь душ, потому что тебе нужно помочь отнести закуски.
Может, усмешка Носатого – это та самая правда, которую ей следует знать? Может, пора занять то место, на которое указывает мир? Вика направилась к Алисе с крабовым салатом и шепнула:
– У него «ролекс». И принеси тарталетки.
В тот самый момент, когда Алиса вынужденно играла в светские игры с гостями, Фридкес думал о ней. Во Friday’s с чирлидершами ему было отчаянно скучно, хотя они и вели себя забавно. И, возможно, в другой раз их штампованные фразочки и растянутые одинаковые голоса его бы так не раздражали, как сегодня…
Обычно, приходя домой после очередной тусы, Фридкес просил маму испечь на завтрак ее фирменные блинчики. Инна Львовна заранее приготовила стопку тонких, как папиросная бумага, блинов. Они были поданы, как полагалось, на белоснежной тарелке, с плотной и мягкой салфеткой, в дополнение шел крепкий чай в чашке из глазурованного чешского стекла. После завтрака Фридкес всегда целовал маму, плотно касаясь ее гладкой щеки, и произносил: «Спасибо, мам. Ты лучшая!» Однако впервые за шестнадцать лет мелкие, но радужные детали этой будничной картины изменились – и это не было похоже на смену искрящихся элементов в калейдоскопе. Скорее, это открывалось лишь опытному глазу, но оттого было не менее грубым нарушением священного ритуала. Во-первых, блинчики были съедены не все. Последний был сиротливо прижат ко дну тарелки. Во-вторых, поцелуй был слишком беглым. В-третьих, сын просто сказал:
– Спасибо.
Глава 9
Скандал
После званого ужина с коллегами отец вызвал Алису «на ковер».
– Ты опоздала. Это раз, – начал Иван Викторович, загибая пальцы.
Вика наблюдала за этим разносом с раздраженной улыбкой, скрестив руки на груди. Холодный взгляд отца опрокинул Алису в пучину отчаяния. Точно так же он смотрел на нее, когда ей было пять и она грызла стебель одуванчика – ей было интересно, какой он на вкус. «Алиса, – сказал он, и металл звякнул в его голосе, – одуванчики не едят», – а потом отвернулся и сделал какой-то категоричный жест. Душа Алисы много раз давала трещину. Любить отца она не умела. Не любить не могла. Это было что-то вроде неразрешимой задачи.
– Ты вела себя некрасиво. Это два, – продолжал он. – Влад сказал, что ты не отвечала на его вопросы. Твоя мазня выбила тебе последние мозги.
– Я ненавижу, – произнесла Алиса хрипло, на нижнем диапазоне.
– Что ты сказала?
– Я сказала, что я ненавижу все, что любишь ты! Ненавижу это дерьмо по ящику, которое вы смотрите по вечерам, эти вечера в гостиной! И этот ваш соус из «отборных помидорок», и ваше милое «ура», когда мама выносит жаркое! И… то, что ты каждое утро начищаешь свои ботинки до зеркального блеска! И эту мудроженственную муть про «долг каждой женщины», которая звучит как приговор! Словно у женщины нет другого выбора! Словно это не женщина, а растоптанные домашние тапочки! Тебе стоило бы однажды спросить маму, насколько она счастлива!
– Алиса! – Елена Андреевна удивленно вскинула брови и перевела взгляд на мужа, надеясь получить подсказку, как вести себя дальше.
– Ты сейчас не права, – выдавил из себя отец после долгой паузы. – Мы любим тебя, Алиса, – произнес он надтреснутым голосом.
– Это как глыбу льда закутать в плед и пытаться этим отогреть! – Алиса чувствовала, как пылают ее щеки, все ее нутро.
Иван Викторович лишь с укором покачал головой.
– Ты обозлилась на весь мир, – процедил он сквозь зубы.
– Доведешь отца до сердечного приступа, стерва! – взвизгнула Вика, толкнув сестру плечом. – Таких, как ты, жизнь лупит! Испортила чудесный вечер своим высокохудожественным высером!
– Это у тебя скоро случится бессердечный приступ! – Алиса встала и ударилась ногой об стол.
– Она подталкивает себя к краю безумия. Еще чуть-чуть – и она скинет себя в эту пропасть! – внезапно прокричал отец.
– Это все подростковые комплексы, Иван. Она просто застенчивая, – звучала оправдательная речь от мамы.
– Застенчивая, как все самолюбивые люди. С детства была такой, – подытожил Иван Викторович.
Совесть грызла Алису изнутри. Но она была зла. Очень зла. И все же… возможно, она наговорила лишнего. И мама… она точно не собиралась сравнивать ее с растоптанными домашними тапочками. Алиса огляделась. В комнате по-прежнему был полный разгром: пожелтевшие огрызки яблок прятались по углам, скомканная одежда валялась на кровати… все стояло вверх дном. Внутри у Алисы был такой же бардак, как и снаружи, в ее комнате. Ее душа скомкана, как эта одежда. Ее мысли разбросаны, как эти карандаши и жухлые огрызки. И мама все время убирает за ней этот бардак. Наверное, не
