конце концов, у нее есть как минимум сорок минут, чтобы посидеть здесь, не идти на алгебру и избежать встречи с математичкой. Темп музыки нарастал. Алиса начала рисовать. Вскоре с белого листа на нее сурово взирала боевая дева с крыльями за спиной. Надсмотрщик молча забрал ее рисунок и выдал новый лист бумаги – и так еще два раза – под разную музыку. Тех, кто сдал все листы, по очереди уводили в отдельное отгороженное пространство, а затем провожали к выходу. Когда наступила очередь Алисы, она слегка замешкалась. В таинственном месте, куда направлялись все участники, сидел человек с лицом Кощея. Он приладил к ее голове какие-то датчики, измерил пульс. И все. Ладно, это был хороший повод прогулять алгебру.
Валя, которая раньше Алисы покинула конкурс, уже прислала ей сообщение: «Съемка уже идет в актовом зале». Алиса так волновалась, что искусала себе губы. Первым у входа она увидела Егора Бабеля – он что-то пафосно говорил и плавно двигал руками. Вообще-то он был Дудкин. Его мама придумала себе и ему новую фамилию – попрестижнее. Но Алиса всегда думала, что Егор, Дудкин или Бабель, – это по большей части пустота, окруженная матерком.
Бабель сегодня явно был не в духе. С утра, в очереди у терминала, перед ним маячила женщина лет сорока – грузная, в леопардовой куртке. Ему хотелось наступить на ее ногу в рыжем сапоге, как на тех противных жучков, что косят под божьих коровок. Весь день Егора был испорчен, и теперь он смело отыгрывался на Алисе.
– Так, рыжая, ты чего сюда приперлась? А, снимать бэкстейдж? Что там у тебя? Айфон девятнадцатого века?
Егор Бабель пребывал в образе звездного подонка в режиме 24/7. Но он все никак не мог отделаться от ощущения, что этот отточенный годами образ вот-вот разлетится на осколки, как задетая неловким движением хрустальная ваза. Больше, чем утренняя тетка, его раздражало воспоминание о вчерашнем вечере дома в гостиной. Он чувствовал, как голова вот-вот взорвется от накатывающей волны ярости. На секунду его взгляд застыл. Он вспомнил детально о том, что было вчера…
Мама Бабеля, яркая красавица Анжела, с губами вдвое больше, чем положено при пропорциях ее лица, в разгар ноября готовилась к новогодней фотосессии. На ней было платье с полупрозрачными вставками, она порхала по квартире в туфлях на высоких шпильках. В центре гостиной стояла двухметровая искусственная елка, украшенная игрушками от Swarovski. У двери была выставлена корзина с гигантской охапкой роз.
Анжела повернулась вполоборота к домработнице, которая, поймав ее строгий взгляд, нервно засуетилась:
– Ты усекла насчет моего бриллиантового каффа? Ты его стащила. Сначала отпирайся, а потом раскаивайся! Для убедительности – пусти слезу! Все поняла? Завтра съемка. Будь готова.
Прислуга коротко кивнула и спросила с дрожью в голосе:
– Анжела Альбертовна, а мне за это ничего не будет?
Мать Егора не удостоила домработницу ответом.
– Мам, опять участвуешь в ток-шоу ради хайпа? – небрежно спросил Анжелу сын.
– Нужно быть на виду. Я должна быть на высоте, – последовал ответ.
– А эта сто одна, что в корзине, напрокат? Чтобы он приревновал? Он придет?
– Задерживается, – ответила Анжела с деланой беспечностью. – На Новый год его не будет с нами. А сейчас он просто задерживается.
Она поцеловала сына в щеку. Егор долго оттирал с кожи алую стойкую помаду…
«Так и не пришел…» – пронеслось в уме Бабеля, когда он вернулся в реальность. Перед его глазами снова возникла несуразная рыжуха, и он критично изучал ее нелепый наряд.
Алиса почти не обратила внимания на то, как на нее смотрел Егор. Ее глаза следили за Фридкесом. Рокер надел футболку, но… не с ее картиной, а с надписью «Oasis»! Вместо приветствия он отделался каким-то вялым взмахом руки. Вскоре в актовый зал проникли две девицы – блондинка и брюнетка. Обе томные, с хитрыми улыбками. Валя не слишком уверенно сказала им: «Привет, бактерии. У нас тут съемка», – на что те ответили ей вполне небрежно: «Пока, хламидия. Мы к Фридкесу». Валя переглянулась с Егором: тот пожал плечами и развел руками в знак капитуляции.
Фридкес глотал Lipton из потрепанной бутылки. Стоял с полураскрытым ртом и отработанным рок-н-рольным прищуром. Брал за талию то блондинку, то брюнетку – и все фотографично, манерно, напоказ. Они смеялись слишком громко, чтобы это казалось естественным. Откуда эти жалкие понты? Этот нелепый прищур вместо тех притягательных, настоящих нервных жестов? И это дешевое позерство в окружении двух чирлидерш?
Алиса услышала, как Егор отчетливо шептал Вале:
– Ты теперь всегда будешь свою челядь таскать с собой на съемку? У меня распоряжение от директора: сделать с ним материал. Эту девушку с волосами цвета борща на фиг ты притащила сюда? Чтобы засветилась перед рокером?
Алиса взглянула на Фридкеса с горьким упреком и бросилась вон.
– Стремная она какая-то, – прокомментировал ее уход Егор. Валя равнодушно пожала плечами. Ей не хотелось спорить со звездой школьной газеты. После ухода Алисы весь запал Фридкеса кончился. Больше Егору не удалось сделать ни одной «зачетной фотографии».
Глава 8
Носатый
Алиса шла домой. Крепкий холодный ветер несся ей навстречу и сшибал с ног. Дома она включила Монеточку. Потом смотрела нудный анбоксинг посылки из Китая. Раздался стук в дверь. Это был отец. Он вошел в комнату, впустив волну холодного воздуха. Слегка сморщив нос, отец огляделся и произнес сухим тоном:
– Завтра придут мои коллеги. Будет молодой человек – начальник департамента страхования автотранспортных рисков. У его отца есть недвижимость прямо в центре города. Оденься поприличнее.
Дверь захлопнулась. Что, в конце концов, можно сказать о начальнике департамента страхования транспорта? Что он угрюмый зануда? Педант? Любитель цифр и фактов и ненавистник всего того, что любит она? Неужели именно в нее вшит ментальный чип под названием «Неудачница в любви»?! Так думала Алиса, кутаясь в плед из верблюжьей шерсти. Она решила, дура такая, что Фридкес полюбил ее настоящую!.. Художница взглянула на своего кота Бисквита – он играл на ковре с инерционным мячиком. Хорошо быть вислоухим короткошерстным британцем серо-голубого цвета. Все тебя любят просто так…
Алиса не вытирала слезы – ее бледное взмокшее лицо, отраженное в зеркале, выглядело красивым. Плед стал медленно сползать с ее ног на ковер – вслед за ним и она плюхнулась на пол.
Ну почему она всегда несчастна, с самого детства? Почему никогда не бросалась в сугробы, не каталась в снегу, не шлепала по искристым лужам? Почему она этого не делала,
