я физически ощущал, как бездарно тают минуты моей жизни, пока слушаю просьбы и доводы лапанцев, совершенно бессмысленные, потому что моя мать уже решила отказать им.
Когда с делами было покончено, я рассказал Мэлли историю о Громе и лагарском клеще. Он назвал меня безответственным болваном, что было в сущности совершенно справедливо. Потом выпил вина за нас обоих и поведал о своих похождениях в Западных воротах. Там с ним произошла какая-то путанная любовная история, которая закончилась так же стремительно, как и началась. Я слушал его вполуха, размышляя, как мне объясниться с Гирином. Я понимал, что наверняка задел его чувства, но не знал, как мне следует вести себя теперь. Кто должен говорить с ним — принц Ре или конюх Ремуш Немо? И зачем я вообще ввязался в эту глупую нелепую игру?
Утром я отправился на конюшню, снова надев простые темные одежды. Стойло Грома пустовало. Как оказалось, люди Гиринов явились едва рассвело и забрали его. И вернули назад Луча. Белый жеребец был в превосходном состоянии, отмыт и расчесан, а грива и хвост заплетены на каранский манер и украшены желудями из малахита в серебряной оправе — в знак безграничной благодарности за милость багрянородного принца Ре.
Такого поворота я не ожидал, мне даже в голову не пришло, что Мазур станет увиливать от объяснения со мной. Я был уверен, что увижу его, как обычно, в куртке грума сидящим на ступенях малой конюшни. Значит ли это, что я обидел его куда сильнее, чем думал? Он сердится? Как вообще он посмел сердиться на меня?
— И что ты сделаешь? Пожалуешься матери, чтобы она заставила его любить тебя? — прошипел я сам себе под нос, — Проклятие!
Поразмыслив немного, я приказал отправить Мазуру Гирину в подарок одного из тех халлийских жеребцов, которые ему так понравились. Он вернул его в тот же день с посланием, где говорилось, что такой неопытный наездник, как он, не достоин столь совершенного коня и непременно погубит его. От злости я чуть не задохнулся. Впервые за долгое время почувствовал, как бьется в жилах тигр, как рвется наружу с каждым моим выдохом. Видя мое состояние, Мэлли приказал принести мяса с кровью и родниковой воды. Пока я ел, он играл на лютне и пел какие-то легкие немного непристойные песенки, которые услышал недавно в Западных воротах. У него был красивый голос и забавная манера изображать на лице эмоции, о которых он пел, с комичным преувеличением. В конце концов я успокоился и приказал отправить этому упрямцу Мазуру Гирину трактат математика Гасгаллета в переплете из кожи крокодила с нефритовыми пряжками, который этот прославленный ученый муж прислал мне в прошлом году. На следующее утро из резиденции Гиринов явился посланник с вышитым на груди гербом, белый как снег, едва живой от страха, чтобы вернуть фолиант и в точности передать слова своего господина:
— Простите меня, благоденствующий повелитель, я слишком глуп, чтобы понять, что написано в этой книге.
Бедняга говорил хриплым дребезжащим голосом, но я без труда представил, как сам Мазур произносит эти слова. Когда мы остались с Мэлли вдвоем, я швырнул злосчастный трактат на пол и спросил:
— Благоденствующий? Что это вообще значит? Словечко из времен моего деда…
— А он наглый парень, этот Гирин, — сказал Мэлли, — Давай я его убью? Хочешь?
— Нет… Хочу, чтобы он перестал быть таким упрямым козлом!
— Может, тогда тебе стоит извиниться? — спросил Мэлли, перебирая струны на лютне.
— Извиниться? Мне? — переспросил я в недоумении.
— Да, люди делают так и довольно часто. Я вот как минимум раз в день извиняюсь за что-нибудь. А иногда и пару раз бывает.
— Я не могу написать ему что-то подобное… И сол вика не могу послать, мать тот час узнает. Они все шпионят для нее.
Мэлли пожал плечами и, ударив по струнам, запел неожиданно нежным фальцетом:
Не смогу разлюбить тебя,
Не смогу позабыть тебя
До тех пор, до тех пор, до тех пор,
Пока не сочту все до одного,
Все до одного поцелуи солнца…
Я плохо спал всю ночь, ворочался и дважды посылал на кухню за мясом. Когда на следующий день слушал доклад о подготовке к празднованию сорокалетия правления королевы Ю, то был настолько занят своими мыслями, что не заметил, как все закончилось, и еще полчаса просидел, уставившись в пустоту. Мэлли слегка тронул меня за плечо. Я очнулся и позволил всем собравшимся, наконец, выйти из кабинета.
— Щегол Платт, которого ты послал следить за этим неблагодарным недомерком, сообщил, что все Гирины покинули резиденцию и уже на пути к Каранскому тракту, — сказал Мэлли.
Где-то с минуту я пытался собраться с мыслями, сделал глубокий вдох и приказал:
— Раздевайся.
Что мне всегда безусловно нравилось в Мэлли, так это его способность понимать меня с полуслова. Он немедля расстегнул все сто двадцать крохотных пуговиц на своем кафтане, скинул сапоги, штаны и жилет. За это время я едва успел совладать с пряжками на ремне. Мэлли, не говоря ни слова, помог мне выпутаться из белоснежной расшитой перламутром одежды. Расстегнул пуговицы, вынул запонки, развязал шнуровки и стянул сапоги.
— Мои тебе будут велики, — рассудительно произнес он.
— Не так уж и сильно.
— Ну как знаешь.
Я провел рукой по волосам — слишком много украшений и слишком мало времени!
— Возьми мой шлем, — сказал Мэлли и вышел в смежную с моим кабинетом комнату, уже давно захваченную им под свои нужды. Он хранил там выпивку, какие-то вещи, книги и странные музыкальные инструменты, которые притаскивал отовсюду. А, случалось, и спал, распластавшись прямо на полу, потому что я не позволил ему поставить ни диван, ни какую-то другую пригодную для сна мебель, чтобы он окончательно не переселился ко мне под бок.
Мэлли вернулся, шлепая босыми ногами по мраморному полу, со шлемом и плащом в руках.
Никогда прежде я не покидал Дворцы в одиночестве. Лошадь Мэлли, — резвый, темный с красноватым отливом чистокровный ларийский скакун по кличке Рок, — летел вперед так, словно давно истосковался по хорошей скачке. Из-под копыт вылетали клубы пыли и мелкого щебня. Пот струился у меня по спине, шлем сползал на лицо, мешал, и я выбросил его на обочину. Кажется, несколько раз я чуть не сшиб кого-то и едва не впечатался в раскорячившуюся поперек дороги телегу. Рок встал на
