дыбы, гневно заржал, брызнул пеной и, снова ударив копытами о землю, рванул вперед, огибая препятствие. Вслед нам полетела отборная брань.
Уже почти стемнело, когда я увидел поворот на Каранский тракт и темный, показавшийся мне бесформенным, силуэт в горящими желтым окнами — Дом у дороги. Я сбавил ход и накинул на голову капюшон.
Ворота Дома у дороги — огромного сруба в два этажа с двумя башенками по бокам — были распахнуты. Внутри суетились люди, ржали лошади, бегали собаки, беззлобно облаивая всех подряд. Я спешился и огляделся. Раньше мне не доводилось бывать в таких местах, и я понятия не имел, что следует делать дальше. К счастью, ко мне подбежал взлохмаченный, рыжий как белка, паренек и затараторил:
— Ваша милость, что за день, что за день! Вы насчет переночевать интересуетесь?
— Допустим, — хрипло ответил я, сам испугавшись своего осипшего голоса.
— А так тогда плохо дело… — сокрушено ответил паренек и добавил с нотками гордости, — У нас тут полный переполох! Все битком, даже в общую комнату вас не устрою! Досточтимые Кар-Гирины прибыли со свитой и слугами, а за ними следом торговцы тканями, а у нас тут который день в карты играют из Лапана какие-то важные шишки. Все заняли! Даже хозяйскую спальню! Так что вы поймите, никак мне вас с достоинством не устроить, хоть я вижу, вы человек благородный.
— И что же мне делать?
— Ну так это тут мельница, если повернете назад и потом вперед немного проедите, вы ее сразу увидите. Я туда уже троих отправил сегодня, но, должно быть, и вам место найдется.
— Нет, это мне не подходит.
— Что ж тогда я вам помочь никак не смогу, — ответил паренек и попятился.
— Я хочу оставить тут лошадь и что-нибудь съесть, — сказал я, наблюдая, как небольшая компания заходила в трактир, откуда доносились визглявая мелодия ларийских скрипок, возбужденные крики и смех.
— Это только для постояльцев, ваша милость, никак нельзя, если вы не постоялец.
Я запустил руку в карман и достал несколько монет с портретом матери. Протянул одну пареньку. Он уставился на золото. Подбородок у него задрожал.
— Ну так ладно… ваша милость… — пробормотал он, сопя от жадности, — Ваша милость, ну так ладно, я могу вам свое место уступить, на полатях в кухне, если вы на такое согласны будете.
Я кивнул. Он схватил монету и спрятал за щеку. Взял Рока под уздцы и повел к конюшне.
— Дай ему воды, — приказал я и направился к дверям, за которыми играла музыка.
— Само собой, ваша милость! — весело прокричал рыжий паренек, — Я вас отыщу попозже, проведу до вашего места, где вы спать ляжете! Только вы не серчайте, там клопы!
Трактир на первом этаже придорожной гостиницы был переполнен. Все столы заняты, несколько человек, которым не хватило стула или места на лавке, сидели на перевернутых деревянных кадках. В воздухе стоял густой запах жаренного мяса, острых специй, лошадиного и человеческого пота, табачного дыма, кислого вина и пива, сальных свечей, розового масла и гвоздики. У меня немного закружилась голова и к горлу подкатила голодная тошнота. Я замешкался в дверях, и меня легонько толкнул в плечо, проходящий мимо грузный мужчина с синими щеками, густыми черными усами и сросшимися бровями.
— Че встал… прощенице, мой господин, — пьяно прохрипел он и вышел на воздух.
Я огляделся и понял, что два стола прямо по центру зала занимают те самые посланники из Лапана, с которыми мне пришлось беседовать по поручению матери. Пятеро азартно играли в карты с какими-то незнакомыми мне господами в чересчур нарядных камзолах. Шестой спал, уткнувшись лбом в стол. В его светлых пуделиных волосах застряли веточки петрушки. Я его запомнил — тогда во Дворце он говорил больше прочих и театрально взмахивал руками. Вот уж не думал, что благородные лапанцы могут оказаться в таком месте и в такой компании. Было похоже на то, что они очень пьяны и проигрывают. Видно не для них совсем недавно так необыкновенно ярко светили звезды созвездия Фортуны. Однако лапанцы могли узнать меня. Я снова вышел на улицу, чтобы все обдумать. Следует ли мне назваться Ремушем Каром? Или теперь это имя не откроет мне дорогу к Мазуру Гирину? Как-то не так я представлял нашу с ним встречу!
Я остановился на крыльце и взглянул на небо.
— Вот! Пялитесь вы все на небо! Знаки на небесах ищите! А ведь это все лишь для королей и благородных мужей. А для нашего брата гадание попроще — на кукушкиных яйцах, да на лунных палочках… — произнес подняв палец вверх тот самый пьяный черноусый толстяк, что толкнул меня в дверях.
Теперь я разглядел, что на его застегнутой невпопад куртке вышиты дубовые листья.
— Так вот! Мне-то одна такая нагадала на звездах, эта моя тетка родная была, она хоть и ведьма, но в хорошем смысле… Так вот, она сказала, будто я рожден, чтобы указать путь королям! А я что? А я говно лошадиное целыми днями разгребаю…туда-сюда, сюда-туда… И вот они меня спрашивают, а чего ты все пьешь и пьешь? Чего ты уже весь ум пропил? А я что? А я и говорю, так и где она судьба моя великая? Где? Где? И чего же мне так не везет-то? Вот не везет и все! Во всем не везет! Самому от себя противно и охота утопиться, честно вам скажу. Вот пойду и утоплюсь, вот прямо с утра, когда протрезвею маленько и от отвращения к себе совсем худо мне станет. Пойду и утоплюсь. Что скажите?
— Скажу, что тонуть вам не понравится, — ответил я.
— Так и что же делать?
— Не знаю. Вы служите Гирину?
— Барону Кар-Гирину! — возмущенно воскликнул пьяница.
— Верно. И где он сам?
— Известно где, на мягких перинах спит в главных покоях.
— А его сын?
— Так тоже, наверное, спит или получше даже, — пьяница хмыкнул и пожевал ус.
— И где он спит?
— А вы это к чему интересуетесь?
— Мне предложили провести ночь на кухонных полатях с клопами. Интересно насколько к нему судьба сегодня благосклоннее.
Пьяница расхохотался и ответил:
— Куда как благосклоннее, уж будьте уверены! И ко мне тоже! Наш благородный Мазур Кар-Гирин ночует вон в той башенке, что окошком в сад
