оба не ранены.
— Нет; благодаря тебе, центурион.
Он ухмыльнулся.
— Я обещал моему полководцу доставить вас обоих в его дом в целости; обещаний, данных Друзу, не нарушают. Впрочем, признаю: это удача, что я подоспел вовремя. Удача или воля богов. Быть может, они берегут тебя для чего-то.
Я часто думал об этом разговоре и могу лишь предположить, что так оно и было, ибо от смерти меня отделяла ширина ладони. Мне интересно: если центурион Сабин дожил до вести о моей победе в Тевтобурге, увидел ли он иронию в том, что спас жизнь мальчишке, который впоследствии станет виновником гибели стольких его соотечественников?
— Сколько их было? — спросил я, оглядывая тела, усеявшие землю.
— Думаю, раза в два или три больше нас. Мы убили около половины, прежде чем остальные разбежались. Почти сотня этих ублюдков даже не дошла до рукопашной. — Он указал на линию мертвых воинов в двадцати шагах от нас, лежащих искореженными грудами среди множества пилумов. Пронзенные длинными железными наконечниками — у некоторых лица были превращены в месиво свинцовыми шарами на концах древков, утяжелявшими оружие и делавшими его столь смертоносным, — большинство трупов выглядели так, словно их отшвырнуло на много шагов назад тяжестью удара. Тогда я увидел эффективность основного оружия легионера и понял, что отец снова был прав: солдат с таким оружием нельзя победить в лобовой атаке.
— Залпы пилумов сбили напор их атаки; без них нас бы, без сомнения, смяли. — Сабин покачал головой и сплюнул на труп воина с выпущенными кишками. — Эта территория считается усмиренной; марсии давали клятвы и предоставили заложников. Не дал бы я за их жизни и ломаного гроша, когда доложу об этом в Кастра Ветера на Рене.
Я содрогнулся, представив участь мужчин и мальчиков, оказавшихся в том же положении, что и я, а затем заметил что-то на шее у воина с выпущенными кишками, почти скрытое его бородой: железный ошейник шириной в два пальца. Оглядевшись, я увидел, что многие воины носили такие же.
— Это не марсии, центурион.
— Нет? С чего ты взял?
— Железный ошейник носят только хатты, так мне говорил отец.
— Хатты? Так далеко на севере? — Он посмотрел на пару мертвых воинов, затем кивнул. — Ты прав. Что ж, Эрминац, возможно, ты спас жизни нескольким марсиям.
— Но обрек заложников-хаттов.
Сабин взглянул на римских мертвецов, которых уже складывали на погребальный костер.
— Я бы о них не беспокоился; их люди убили моих солдат, и ради чего? Пустое. Они не заслужили смерти здесь.
Возможно, и не заслужили, но с другой стороны, им не следовало здесь находиться, подумал я, однако мысли эти оставил при себе.
Когда костер разгорелся, а раненых погрузили на самодельные носилки из плащей и древков пилумов, мы двинулись в путь и через два дня были в Кастра Ветера на Рене. Здесь я столкнулся с первым из череды величайших творений, что мне доводилось видеть, и остаток путешествия был отмечен ими. Расскажу о них по порядку. Я всегда считал, что Альбис — самая широкая река в мире, пока не увидел Рен; он был настолько широк, что людей на дальнем берегу мог различить лишь самый зоркий глаз. В пять раз шире Альбиса, и его масштаб делал следующее увиденное мною еще более впечатляющим: мост через него. Деревянный мост, сооруженный из цельных стволов деревьев, каким-то образом утопленных в дно реки, чтобы поддерживать каркас, несущий дорогу шириной в восемь человек в ряд. Мое изумление усилилось десятикратно, когда Сабин сказал мне, что это всего лишь временный мост, построенный Друзом для переправы армии на сезон кампании, и по возвращении его разрушат. Что это за люди, эти римляне, что могут возводить такие махины и ни во что не ставить их уничтожение спустя столь короткое время? Позже я понял: это потому, что они — народ практичный и измеряют ценность вещи не усилиями, затраченными на ее создание, а ее полезностью.
Это чудо строительства, перекинутое через чудо природы, привело к третьему чуду: городу из камня, в котором было больше зданий, чем я видел за всю свою жизнь, вместе взятую, и который был наполнен большим количеством людей, чем я когда-либо видел в одном месте, не считая сбора племени. Но сбор длится всего несколько дней, а здесь они жили бок о бок круглый год. Как прокормить столько людей? Все земли на мили вокруг должны быть возделаны, чтобы совершить такой невероятный подвиг; и, конечно, так оно и было.
Мы пробыли в Кастра Ветера два дня и две ночи; мы с братом спали в комнате над другой комнатой, куда нужно было подниматься по лестнице — ощущение, которое впечатлило бы меня сильнее, не будь моя голова уже забита новыми зрелищами.
На третий день — еще одно диво: корабль с двумя рядами весел и палубой, закрывающей гребцов, чтобы защитить их от обстрела. Это новое чудо везло нас вверх по Рену больше миль, чем, как мне казалось, может течь река, и когда Сабин сказал, что мы не прошли и полпути до Рима, я отчаялся когда-либо вернуться домой.
Мы покинули Рен и пошли по суше, мимо гор столь высоких, что снег лежал на их пиках даже летом, к порту на Родане, где сели на корабль, чтобы спуститься к величайшему чуду из всех: к морю. Никогда я не представлял себе ничего столь огромного; оно простиралось дальше, чем мог видеть глаз, и, как сообщил мне Сабин, потребовалось бы семь дней, чтобы пересечь его с севера на юг, или тридцать дней, чтобы пройти с востока на запад. А затем он ошеломил меня, сказав, что Рим владеет всеми землями вокруг него или взимает с них дань.
Все это сделало нашу посадку на корабль, вдвое длиннее тех двух, на которых мы уже плыли, событием незначительным, и я едва ли глазел по сторонам, поднимаясь по сходням. Мы плыли на восток, а затем на юг, следуя вдоль берега в течение четырех дней, пока в начале июля не пришли в порт, по сравнению с которым Кастра Ветера казалась скоплением жалких лачуг. Но я не буду тратить время на описание Остии, потому что через четыре часа после прибытия туда я вошел в Рим.
Если я питал ненависть к Риму до путешествия по Остийской дороге, то это было ничто по сравнению с моими чувствами, когда я прошел под тройной аркой
