обрушил древко своего оружия на плечи Тумелика, в то время как тот, в свою очередь, направил меч в сердце ретиария. Удар древка сбил прицел, и острие меча безвредно уткнулось в наплечник Сината. Оба гладиатора рухнули на землю; песок мгновенно облепил их мокрые от пота тела. Рев толпы стал еще громче: зрители предвкушали смертельную возню в грязи двух мужчин, которые совершенно очевидно держали в голове лишь одно — гибель соперника.
С костедробительным хрустом Синат снова опустил древко трезубца, сжатое двумя руками, поперек лопаток Тумелика; крякнув от боли, тот всадил кулак с зажатым мечом в незащищенный висок ретиария, одновременно давя щитом на его и без того пустую грудь, не давая вдохнуть. Он почувствовал, как Синат начал менять хват на трезубце у него за спиной, разворачивая острия, чтобы вонзить их в позвоночник. Тумеликаз взвился на колени, оседлав поверженного противника и выбив оружие из его ослабевших рук. Ослепительная белая вспышка агонии взорвалась перед глазами Тумелика, когда колено Сината с хрустом врезалось ему в промежность. Вопреки требованию всего тела согнуться пополам, чтобы защитить драгоценную плоть, он отбросил себя назад, пока боль выжигала низ живота, будто туда раз за разом в бешеном ритме вгоняли стилет. Грудь его судорожно вздымалась, желудок сжался спазмом, и рвота хлынула изо рта, забрызгивая изнутри глухое забрало.
Выхватив пугио из ножен, Синат рывком поднялся, вскочил на ноги и бросился на Тумелика. Все еще задыхаясь от боли, Тумелик сохранил достаточно самообладания, чтобы вскинуть щит, отбивая сначала клинок, а затем и тело нападавшего; он откатился влево и с трудом встал на колени, в то время как Синат рухнул на песок и с ловкостью ящерицы извернулся лицом к противнику. Опираясь на меч, как на посох, Тумелик заставил себя подняться; он был слишком слаб, чтобы помешать Синату добраться до трезубца. Теперь, с главным оружием в правой руке и кинжалом в левой, ретиарий изготовился к бою. Рев толпы был оглушительным, пробиваясь даже сквозь бронзу шлема: зрители ликовали при виде возобновившейся схватки двух бойцов, снова оказавшихся в равных условиях; и тут сквозь волну шума прорвалось скандирование: «Лик! Лик!»
Превозмогая боль и тяжесть снаряжения, куда большего, чем у противника, Тумелик понимал: нужно заканчивать, пока усталость не лишила его возможности нанести точный удар. Он позволил щиту обвиснуть, руке с мечом — безвольно опуститься, а коленям — слегка подогнуться, будто силы окончательно оставили его. С победным рыком ретиарий рванулся вперед, нацелив трезубец в грудь. Быстрым, жестким движением Тумелик сбил щитом оружие врага в сторону и рубанул мечом снизу вверх по следующему за ним кинжалу, отправляя тот в полет с пронзительным звоном; продолжая движение правой руки, он с размаху всадил кулак, все еще сжимающий рукоять меча, в лицо Сината, расплющив его нос с влажным хрустом ломающегося хряща. Ретиарий опрокинулся навзничь, отмечая свой путь в воздухе кровавым следом; трезубец вылетел из ослабевших пальцев, и тело с глухим, вышибающим дух ударом рухнуло на арену. Тумелик навис над жертвой. Синат взглянул на него снизу вверх и тут же поднял указательный палец правой руки в знак сдачи; сумма рудис опустил свой жезл поперек груди Тумелика, останавливая бой. Гладиатор жадно, рваными глотками втягивал пропахший рвотой воздух; едкий пот заливал глаза, пока он смотрел на человека, который был почти другом, лежащего побежденным у его ног.
Теперь судьбу Сината должен был решить устроитель игр, оценив настроение толпы.
Хор «Лик! Лик!» не умолкал. Тумелик поднял меч в сторону устроителя игр жестом, понятным всем присутствующим: жизнь или смерть? Префект медленно поднялся, прижав кулак правой руки к груди, и обвел взглядом амфитеатр.
Настроение толпы переменилось; поначалу медленно, но затем неумолимо скандирование превратилось в: «Смерть! Смерть!» У толпы была долгая память, и они не собирались щадить того, кто дважды проиграл одному и тому же противнику.
На лице Сината отразилось понимание приговора — хладнокровное убийство; он медленно повернул голову к устроителю, и их взгляды встретились. Выдержав паузу, пока толпа затихала, префект Равенны вытянул правую руку вперед: кулак сжат, большой палец плотно прижат к нему, имитируя меч в ножнах. Выждав мгновение для пущего эффекта, пока над овалом арены повисла тишина, он глубоко вдохнул, упиваясь властью над жизнью и смертью, и резко оттопырил большой палец горизонтально в сторону, словно обнажая клинок: знак смерти.
Синат с грустной улыбкой смирения посмотрел на Тумелика и опустился на одно колено.
Толпа взвыла от восторга; многие, заметно возбудившись под туниками, ублажали себя — кто-то яростно, кто-то с неспешным смаком — глядя, как ради их удовольствия гаснет еще одна жизнь.
Тумелик поднял меч высоко над головой и медленно повернулся вокруг своей оси; отвращение, написанное на его лице, было скрыто шлемом, но глаза впивались в каждого зрителя: пекари, клерки, мелкие чиновники, профессиональные лизоблюды, лавочники, шлюхи мужского пола, торговцы и прочие — все столь же далекие от воинского духа, как и их женщины. Бесполезный жир империи, чьим единственным оправданием существования был лишь физический факт рождения. И они выли, требуя смерти человека, способного оборвать большинство их жалких жизней меньше чем за десять ударов сердца. Ради этого римляне ковали свою империю? Чтобы трусливые и дряблые могли проживать свои воинственные фантазии чужими руками, изливая семя, пока кровь лучших людей льется на песок?
Тумелик подошел к Синату и встал перед ним.
Приговоренный ретиарий крепко обхватил руками свое правое бедро и поднял голову, глядя прямо в глаза палачу.
— Сделай это чисто, друг мой.
— Ты не хочешь взять оружие в руку?
— Нет, я иду другим путем, нежели ты; мой ведет к Паромщику, а не в Вальхаллу.
Тумелик склонил голову, перехватил меч и упер острие вертикально в точку между основанием шеи и ключицей Сината, рядом с наплечником; левая рука легла поверх правой на навершие рукояти.
Шум толпы достиг немыслимого предела.
Синат сглотнул, бросил короткий взгляд на солнце, пылающее в безоблачном синем небе, и кивнул.
Вложив в удар всю мощь плеч, Тумелик вогнал клинок сквозь кожу, плоть и легкое, пока острие не пробило мышечную стенку органа, качающего кровь втрое быстрее обычного. Глаза Сината округлились от боли, грудь судорожно вздыбилась, выталкивая глубокий хрип, который тут же захлебнулся кровью, хлынувшей в горло. Тумелик почувствовал, как пальцы умирающего впились в его бедро, прорывая ногтями кожу, но не обратил внимания — так случалось всегда. Поворотом запястий влево, затем вправо он искромсал сердце и, ухватив левой рукой Сината за правое плечо, выдернул клинок с
