для тренировки, и оружейник с радостью дал разрешение. Что еще важнее, Курогава предложил двум самураям-«провожатым» сакэ, что увело их из додзё и позволило Кадзэ остаться наедине с детьми.
Когда они остались одни, Кадзэ дал Лягухе и Кику бамбуковые тренировочные мечи и взял один себе. Он увидел, как Курогава вошел в додзё и тихо сел в углу, но его присутствие не смутило Кадзэ, хотя он был уверен, что Курогава найдет необычным, что Кадзэ обучает фехтованию крестьянина и девочку.
— Помните первое правило, которому я вас учил? — начал Кадзэ.
— Да, — с опаской ответил Лягуха.
Кадзэ сделал выпад в сторону Лягухи, не в полную силу. Мальчик отпрыгнул, явно довольный собой.
Кадзэ тут же развернулся и нанес такой же удар в сторону Кику. Она шагнула в сторону, уходя с линии удара, и не сводила глаз с Кадзэ.
— Ты молодец, — сказал Кадзэ девочке. Он посмотрел на Лягуху и добавил: — А ты — не так хорошо.
— Но вы же промахнулись! — возразил Лягуха.
Кадзэ вздохнул.
— Лягуха, японский путь таков: учитель говорит, ученик — делает. Таковы отношения между учителем и учеником. Ученик должен верить, что учитель знает, что делает. Если у тебя нет такой веры, тебе следует найти другого учителя. Часть процесса обучения — это попытка понять, почему учитель что-то говорит или заставляет тебя что-то делать. Вы должны сами искать просветления в том, зачем нужно все, что вы делаете на тренировках. Это просветление должно быть личным, и вы должны достичь его сами, чтобы по-настоящему понять суть вещей. Если я буду все вам объяснять, не давая повода задуматься, от такого учения не будет проку, ибо оно не затронет ваш разум.
Лягуха склонил голову в быстром поклоне.
— Да, сэнсэй. Я понимаю. Простите, что задаю так много вопросов. Любопытство у меня в крови. Гомэн насай. Простите.
Кадзэ повернулся к Кику.
— А ты знаешь, почему я сказал, что твое движение было хорошим, а Лягухи — не очень?
Кику на мгновение задумалась, а затем ответила:
— Я пыталась рассчитать, насколько нужно сдвинуться, чтобы уклониться от палки. А Лягуха, как и его тезка, просто отпрыгнул.
— Хорошо, — сказал Кадзэ. — Путь меча требует расчета и точности. Иногда ширина пальца решает, будет ли удар смертельным или ты промахнешься. Вы это понимаете?
— Да, Кадзэ-сан, — сказала Кику.
— Вы оба это понимаете?
— Хай! — в один голос ответили Кику и Лягуха.
— Хорошо. Помните: расчет и точность.
Они снова кивнули.
— Хорошо, — продолжил он, — а что еще было хорошего в твоем ответе?
Кику сосредоточилась, затем посмотрела на Кадзэ и сказала:
— Сейчас больше ничего не могу придумать.
— Что ж, по крайней мере, это честно. Но вам обоим следует еще подумать над этим и посмотреть, сможете ли вы понять, что еще было хорошего в ответе Кику-тян. Быстрота ума — достоинство, но глубина мысли — благословение. Лучше всего обладать и тем, и другим, но если приходится выбирать, то глубина мысли, пожалуй, важнее. А теперь идемте, я научу вас правильной стойке для начала поединка…
ГЛАВА 10
За темной вуалью
Мир кажется таким, как я хочу.
Но потом восходит солнце.
Катагири Кацумото был человеком, идущим по канату.
Официально он был опекуном Тоётоми Хидэёри и верным соратником клана Тоётоми. Тайно — шпионом Токугавы Иэясу.
Ему было приказано следить за замком Осака и письменно докладывать о действиях клана Тоётоми. Некоторые не видели бы в таком сочетании официальных и тайных обязанностей никаких проблем, но Кацумото терзало чувство верности клану Тоётоми и своему юному подопечному, Хидэёри. В то же время он не смел ослушаться тайных приказов сёгуна Иэясу о регулярных донесениях, потому что Иэясу держал в заложниках членов его семьи. Этот конфликт сплелся в тонкую шелковую нить, по которой Кацумото был вынужден идти, высоко над землей, без надежды на спасение в случае падения.
Иэясу был непримиримым врагом клана Хидэёри, и, как сёгун, его немилость неминуемо обернулась бы катастрофой для Кацумото, его семьи и всего его клана. Несмотря на это, старая преданность отцу Хидэёри, Хидэёси, терзала сердце Кацумото. Он был одним из верных воинов Хидэёси, одним из прославленных «Семи Копий Сидзугатакэ», известных своей стойкостью и ратной доблестью.
Опекуном Хидэёри его назначили после битвы при Сэкигахаре. После поражения он посоветовал матери Хидэёри, Ёдо-доно, вести себя так, будто силы Тоётоми, поддерживавшие Хидэёри, действовали по собственной воле, и отрицать всякую причастность к силам, выступившим против Токугавы. Разумеется, этот фарс никого не обманул, но Иэясу не был готов штурмовать могучий замок Осака и, по японскому обычаю, ради сохранения гармонии, принял то, что было явной ложью. Однако цена за снисходительность Иэясу была высока.
Частью этой цены стало значительное сокращение владений, подконтрольных Хидэёри. Все понимали, что это подорвет мощь клана Тоётоми и сделает их более уязвимыми перед Иэясу или его потомками в будущем, но изменить это можно было лишь новой войной. Более тайным требованием Иэясу было, чтобы Кацумото регулярно представлял секретные донесения о клане Тоётоми, их действиях, намерениях и о том, как взрослеет Хидэёри.
Кацумото писал донесения, но не был до конца честен. Он не лгал в прямом смысле слова, но старался подчеркивать то, что выставляло клан Тоётоми пассивным и принявшим новый порядок. Он также использовал любую возможность, чтобы представить Хидэёри менее мужественным и, следовательно, менее опасным для Иэясу в будущем. Сделать это было нетрудно благодаря Ёдо-доно.
Первый ребенок Ёдо-доно от Хидэёси, мальчик, умер в младенчестве. Поэтому было естественно, что она чрезмерно опекала своего второго сына, Хидэёри. Неестественным было то, как она обращалась с сыном, словно с куклой бунраку, управляя каждым его движением и мыслью. И хотя бунраку был излюбленным развлечением в Осаке, Кацумото не доставляло никакого удовольствия наблюдать, как Ёдо-доно использует Хидэёри для собственного возвеличивания.
Кацумото стоял у заднего входа в зал для аудиенций в донжоне замка Осака. Он смотрел через один из тайных смотровых глазков, которые установил Хидэёси, чтобы наблюдать за ожидающими в зале. Кацумото предполагал, что это потому, что Хидэёси, родившийся крестьянином и возвысившийся благодаря собственному таланту и уму, забавлялся, видя, как великие потомственные владыки ерзают в ожидании встречи с бывшим никем, окруженные пышностью и богатством, выставленными напоказ в зале.
Кацумото увидел сидевшего в зале ронина. Тот выглядел совершенно непринужденно. Золото и великие произведения искусства,
