тайных убежищах, сопровождала боевка телохранителей и кто-либо из службы безопасности.
Чекисты вошли в лес далеко от места засады и глухими тропами, а то и просто через чащу, скрытно пробирались к нему. Бандеровцы были очень осторожны и задолго до переброски своего начальства из одного убежища в другое высылали вперед «маяки». Группа Карпенко имела рацию и сухой паек на три недели. Ждали день, второй, третий… Курить, ходить и громко разговаривать запрещалось. По радио из райотдела сообщили, что где-то вблизи замечены «маяки». На пятые сутки пошел дождь. Лил он беспрестанно, равномерно всю ночь и весь день. Его шум в лесу, казалось, никогда не прекратится. Люди лежали на мокрых ржавых охапках листьев. К вечеру на шестой день их пребывания в лесу у капитана Любимова начался приступ давно не беспокоившей его тропической лихорадки. Плащи набухли и стали как жестяные. Костер разводить было нельзя. Ни хинин, ни водка не помогали: Любимова изматывал то дикий озноб, то жар. Нашли два сравнительно сухих плаща и укрыли ими капитана. Осенний ветер гонялся по лесу за листьями. А дождь все лил. Лицо Любимова было желтее этих листьев. Капитан лежал и думал, наверное, что война уже давно окончилась, а вот он еще мытарствует. А может быть, и не думал. На седьмые сутки у него начался бред. Перед тем, стуча зубами, он сказал Карпенко: «Ни в коем случае не сообщать обо мне в райотдел. Приедут забирать меня — откроют засаду, и «Устин» пойдет другой дорогой». Иногда Володя Любимов приходил в себя, словно затем, чтобы повторить: «Не смей сообщать… Сорвешь операцию…» Но Карпенко все же не выдержал: на девятый день он сообщил в райотдел. Там долго молчали, а под вечер передали: «Постарайтесь поддержать капитана. «Устин» в сопровождении «Ирода» и боевки в восемь человек вошел в лес».
На рассвете десятого дня на раскисшей, скользкой тропе показался человек с вещмешком за плечами и автоматом на груди. Он шел, держа палец на спусковом крючке, часто останавливался, прислушивался. Потом повернул назад и ухнул филином. Его пропустили. За ним шли еще двое. Пропустили и этих. Наконец, увидели: по тропе гуськом двигалось пять человек с автоматами. Впереди вразвалку шел квадратный, обросший щетиной бандит. По описанию Карпенко узнал «Ирода». «Устин» был в середине. На крик Игоря «Стой! Руки вверх!» веером сыпанул огонь бандитских автоматов. Чекисты ответили. Раненый в обе ноги, «Ирод» выстрелил себе в рот. «Устин» и двое телохранителей были убиты в перестрелке. Остальных ушедших вперед, взяли живьем бойцы лейтенанта Лосько — уроженца этих мест.
Операция была закончена. Через три часа группа Карпенко выбиралась на шоссе, где их ждали машины. Отдельно стоял санитарный автобус. К бойцам, несшим Володю Любимова на плащ-палатке, спешил военврач. Но его помощь была уже не нужна. Капитан Любимов умер еще в лесу на ворохе листьев под колючим кустом шиповника…
За окном стало уже совсем светло. Степаничева не было. Карпенко не слышал, когда за ним закрылась дверь.
Пощипывая кисточку над бровью, Игорь начал припоминать подробности своего прихода в дом лесника. Оживала каждая фраза, каждый жест Яремы. Карпенко пытался придать всему новый, иной смысл.
Как вел себя лесник при аресте? Когда пограничники их вывели во двор, Ярема хмуро бросил жене на ходу: «Отдашь Кравчихе 25 рублей». Это все, что сказал лесник на прощанье! Человека арестовали, ему предъявляют обвинение в тягчайшем преступлении, а он мимоходом говорит вдруг о четвертном билете, который кому-то должен. Честность, что ли? Чепуха… Так что же?
Отворилась дверь — и вошел Степаничев и Кулемин.
— Да нет же, — спорил генерал. — Следователь совершенно правильно вел допрос. Да, Ярема молчит. Кулак, сын кулака, убежденный националист! Он ведь понимает, что Советская власть не в Сочи его пошлет… Он действует по формуле «мне уже все равно, а им, проклятым, ничего не скажу». Вот и молчит.
— Товарищ генерал, — Карпенко стремительно подошел к Степаничеву. — Я вспомнил одну деталь…
Слушая Игоря, генерал насторожился. Он уже уловил ход мыслей своего собеседника.
— Может быть, это сообщение о провале явки? — подсказал Кулемин.
— Может быть и так, Яков Ильич. Может быть. — Степаничев посмотрел в окошко. — Кто такая Кравчиха? Продавщица в сельпо или билетный кассир на станции? А может быть, соседка Яремы?
— Зря мы, товарищ генерал, не взяли до сих пор жену лесника.
— За домом установлено наблюдение, — вставил Кулемин. — Для ареста нет никаких оснований.
— Вот что, подполковник. Езжайте-ка тотчас в Клуш и выясните все об этой Кравчихе и 25 рублях.
— Слушаюсь, товарищ генерал.
Попрощавшись, Игорь вышел из кабинета. Он успел забежать в буфет, взять пачку папирос и через пятнадцать минут сидел уже в машине.
«Газик» рванулся с места и, развернувшись, понесся так, что Карпенко пришлось ухватиться, чтобы не упасть, за скобу.
Вместе с Карпенко в Клуш выехал лейтенант-пограничник, с черными усиками. Он был очень сконфужен тем, что ночью арестовал «диверсанта», который оказался подполковником госбезопасности.
Лейтенант сидел рядом с Карпенко — позади шофера. Украдкой косясь на усталое лицо подполковника, он думал как бы исправить свою ошибку. Порыв ветра взлохматил непокрытую голову Карпенко, и он придержал волосы обеими ладонями.
Закатившийся рукав пиджака открыл розоватый глубокий шрам на внутренней стороне мускулистой руки. Лейтенант покраснел.
— Этот шрам вчера вечером меня сбил с толку, товарищ подполковник.
Карпенко улыбнулся.
— Ничего, лейтенант, не огорчайтесь.
Пограничник понял это как прощение и попытался завязать разговор.
— Кто же вас так поцарапал, товарищ подполковник?
— Один знакомый, — неопределенно ответил Игорь и снова пригладил волосы.
Разговор не получался. Лейтенант подумал, что подполковник все еще сердит. Но Карпенко не сердился, он вспоминал.
…Разгромленные в 1945—1946 годах бандитские отряды украинской повстанческой армии распадались. Простые украинские селяне, обманутые оуновцами, открывали глаза. Целыми группами покидали они банды и являлись в райотделы МГБ с повинной, «прихватив» зачастую своих бывших главарей.
В лесных чащах, в малодоступных горных ущельях, в специально оборудованных и тщательно замаскированных убежищах-схронах оставались только люди, которые в своей ненависти к Советской власти дошли до известной черты: «терять уже нечего». По указанию Центрального провода ОУН[2] они организовывали небольшие террористическо-диверсионные группы — «боевки» в 7—15 человек.
Наиболее дальновидные, наплевав на приказ «Центра», собирались в отряды и делали отчаянные попытки прорваться через Карпаты и Чехословакию на Запад. Один из таких отрядов в 120 человек во главе с небезызвестным генералом-хорунжим УПА — «Ветром» был окружен чекистами.
Головорезов «Ветра» не легко было взять. Заняв круговую оборону, бандиты открыли ураганный огонь в то время как сам «Ветер» с десятком телохранителей бросился на прорыв и
