улочку, которой начинались Стопачи.
* * *
К дежурному но станции Стопачи подошел плечистый вохровец с небольшим потертым чемоданчиком.
— Товарищ дежурный, я из пожарной части ВОХРа. Около входного семафора со стороны 17-го разъезда у полотна набросано сухое сено. Вы что, от пожара заговорены, что ли? В такие жаркие дни сено легко может воспламениться.
Дежурный пренебрежительно пожал плечами.
— А я причем здесь? Обращайтесь к дорожному мастеру — Коломийчуку. Это его путейское дело.
— А где он, этот Коломийцев? — спросил вохровец.
— Не Коломийцев, а Коломийчук, — поправил его дежурный. — Околоток его сразу за товарной конторой. Метров пятьсот отсюда.
— Да вон сам Коломийчук идет, — вмешался в их разговор какой-то железнодорожник.
По путям, помахивая молоточками с длинными ручками, шли двое. Вохровец надвинул на лоб фуражку и направился к ним.
— Кто будет Коломийцев?
Коренастый путеец в выцветшей коверкотовой форменной фуражке взглянул из-под бровей на вохровца:
— Я Коломийчук.
Вохровец обстоятельно и строго стал говорить ему о противопожарных нарушениях на перегоне Стопачи — 17-й разъезд. Второй путеец, потоптавшись на месте, решил, что разговор с пожарником затянется надолго:
— Так я пойду, Степан Федорович. — И зашагал по шпалам, привычным движением методично постукивая длинным молоточком по головкам рельс.
Когда они остались вдвоем, вохровец сказал:
— Я привез вам привет из Ужгорода от Людмилы Аникеевны.
Железнодорожник удивленно пожал плечами:
— Я что-то не знаю такой.
Вохровец пропустил это мимо ушей.
— Пойдемте к вам в контору. Я должен заактировать пожароопасное положение на перегоне.
В конторе околотка никого не было. Пожарник неторопливо запер дверь на ключ. Коломийчук стал у стены, глубоко засунув руки в карманы.
— Что вам нужно? — твердо спросил он.
— Я привез вам привет из Ужгорода от Людмилы Аникеевны.
— Как она себя чувствует? Собирается ли ко мне в гости?
— Нет, едет в Крым. Все правильно.
— Что с Яремой?
— Ярема этой ночью арестован! — сказал дорожный мастер. Голос его стал хрипловатым. — Вы вовремя успели. Надо уходить. Сейчас же. Они могут прийти за мной каждую минуту.
— Откуда вы узнали об аресте Яремы?
— Мне сообщили об этом точно, — жестко ответил Коломийчук.
— Сколько у вас здесь людей? — спросил пожарник. Он стоял к нему спиной, читая ви севший на стене «Боевой листок».
— Никого. А зачем вам люди? — в голосе Коломийчука звучали нотки недоверия. — Мне приказано только одному помогать вам. Здесь, кроме меня, никого нет. Я один.
Искоса вохровец видел, что Коломийчук исподлобья смотрел на него. Правая рука дорожного мастера была засунута глубоко в карман. Вохровец ухмыльнулся и повернул к Коломийчуку лицо. Сдвинув фуражку на затылок, он с той же ухмылкой подошел к мастеру и вдруг резким движением схватил его за борт кителя и притянул к себе. Лицо пожарника стало злым, глаза сузились.
— Я вижу, «Щур», ты не узнаешь старых знакомых?
Коломийчук отшатнулся назад, в его глазах мелькнул ужас. Какое-то слово повисло на мокрых губах Коломийчука, но ладонь гостя закрыла ему рот.
— Я для вас только «Начальник». Запомните это, Коломийчук. До вечера укройтесь у своих. Пусть люди будут наготове. Встретимся в поезде Стопачи — Вышгород, в тамбуре седьмого от начала вагона. Переоденьтесь и старайтесь здесь поменьше попадаться на глаза. Где у вас рация?
— Дома, в подполье.
— Туда больше не возвращайтесь. Ключ от дома дайте мне.
Коломийчук пошарил по карманам и вытащил связку ключей.
— Вот этот медный — от двери. Вход в подполье — за печью.
Перед уходом вохровец спросил:
— Кто здесь начальник линейного пункта милиции?
— Был старший лейтенант Щукин, а сейчас новый, капитан Никольский.
— Значит, до вечера.
* * *
В Стопачах участковый сразу же направился на базар разыскивать Кравчиху. Карпенко остался ждать его в милиции.
Марина Кравчук — с такими же черными цыганскими глазами, как и у дочки, — была подвижной и очень говорливой женщиной.
Едва Карпенко поздоровался с ней и предложил стул, как она затараторила, мешая русские и украинские слова:
— Товарищ начальник, это за що ж меня, як злодийку, до милиции кризь райцентр повелы? Я только своими продуктами торгую. Я на то право полное маю. Это все Михаська до меня чипляется, то есть, пробачте, Михайло Оленяк, наш участковый. Сердитый на мою дочку, що та знаться с ним не хочет.
Карпенко с трудом остановил поток оправданий. В серых глазах его с желтыми искорками сквозил смешок. «Ну и трещотка», — подумал Игорь.
— Это мы все проверим, гражданка Кравчук. Лучше скажите, как вы ворованный лес у Яремы покупаете?
Кравчук всплеснула пухлыми ладонями.
— Боже мий! Та хто вам, товарищ начальник, набрехав таке? А ни дрючка я не брала у Ромки. Он только с месяц в Клуше работает. А на що же летом дрова? Моя дочка, слава богу, с колхозной лесосеки хворосту на всю зиму получит.
— За что же вы сегодня платили деньги жене лесника?
— Я ей? То ж она мне 25 карбованцив дала.
— За что?
— Она должна была мне… — спохватилась Кравчук. — Масло у меня купувала.
— Неправда. Кому вы передали эти деньги? — в упор спросил Карпенко.
Кравчук заерзала, на стуле.
— Я, товарищ начальник, ничего не знаю, — плаксиво начала она. — То Ромка Ярема меня просил передавать деньги его железнодорожнику.
Женщина рассказывала сбивчиво, все время всхлипывала и причитала. Но вскоре Карпенко кое-что удалось разобрать.
Роман Ярема приходился Кравчихе дальним родственником. Перебравшись в Клуш из Стопачей, он стал часто бывать в доме у Марины. Узнав, что большую часть времени она проводит на стопачинском базаре, Ярема однажды попросил ее передать дорожному мастеру на станции Стопачи Коломийчуку 100 рублей. С этого началось. Один раз она передала сто, два раза по пятьдесят, а сегодня 25 рублей. Будучи сама не совсем честной в своих «торговых операциях», Кравчиха заподозрила Ярему и Коломийчука в спекуляции государственным лесом. Однажды она попыталась передать Коломийчуку не 100, а 95 рублей в расчете втихомолку заработать пятерку. Коломийчук пересчитал деньги и так глянул на нее, что ей «аж зимно стало». Вместе с тем, тот же Коломийчук, который был, по определению Кравчихи, «начальником по рельсам и шпалам от Стопачей до Клуша», недавно подарил ей целый воз свежего сена, скошенного в полосе железнодорожного отвода.
Теперь подполковник Карпенко уже не сомневался, что деньги были своеобразным переговорным кодом, смысл которого менялся в зависимости от передаваемых сумм. Напрашивался вывод, что 25 рублей — сигнал о провале. Карпенко забеспокоился. Деньги были переданы два часа назад. Надо срочно брать Коломийчука.
Но люди, отправившиеся к дорожному мастеру, вернулись ни с чем: Коломийчук исчез.
Удалось установить, что в последний раз Коломийчука видел дежурный по станции. Он и сообщил,
