произнес отчим. – Здесь есть одно «мы» – твоя мама и я. И прежде чем кого-то приглашать в
наш дом, ты обязана согласовать это с нами… Кстати, ты опять сутулишься, ну-ка выпрямись.
– Она, похоже, начинает считать себя центром этой планеты, – с готовностью поддакнула мать. – Все дороги ведут не в Рим, а к нашей маленькой горбунье Стасе.
– Видишь ли, Станислава… – как бы раздумчиво протянул интеллигентный мучитель и даже дружески ее приобнял. – Когда что-то отмечаешь, надо твердо знать, что именно. Например, год таких-то и таких-то триумфов. Отличной успеваемости. Примерного поведения. Школьных наград. Ничем из перечисленного ты, насколько я знаю, похвастаться не можешь… Да, минул очередной год твоей жизни – и прожит он был, прямо скажем, напрасно. Так что же ты собираешься праздновать, объясни мне, пожалуйста… Нет уж, ты не отворачивайся, а смотри в глаза! Что конкретно ты завтра хочешь отметить – очередную двойку по геометрии? Так что давай с тобой условимся на будущее: сначала успехи – потом праздники. И чтобы их заслужить, придется очень-очень усердно потрудиться…
А мама слушала и кивала.
Будущего не случилось, иначе Стася неминуемо повесилась бы – такая мысль приходила не раз, но останавливала досадная мелочь: сколько придется биться в петле, прежде чем потеряешь сознание? Она даже тайком попросила у подружки, чья старшая сестра училась в медицинском, жуткий учебник по судмедэкспертизе, дотошно проштудировала раздел с фотографиями удавленников всех мастей, но так и не пришла к определенному выводу…
Мамин незаконный муж был уверен, что хорошо разбирается в женщинах, и полагал, что уж если какую-то из них удалось полностью переломить об колено, то дальше можно жить как вздумается, в свое удовольствие пользуясь жалкими обломками, пока не отпала охота. Но мама думала иначе: она пошла ради любви на многое – и в ответ желает получить не меньше, причем рассчитаться следует до полушки. В свой срок она, вероятно, предъявила немалый счет… И был этот счет, конечно же, осмеян и отвергнут.
Подробностей Стася не узнала никогда, но однажды хладнокровно слушала мамин нечеловеческий визг среди ночи в дальней комнате, взрывы хрустальных ваз, с размаху швыряемых о стену, и несколько раз падало что-то тяжелое – похоже, переворачивались кресла; рафинированный мужчина, раньше кривившийся, если случайно слышал слово «задница», изрыгал «своей» женщине слова, которые стыдно написать даже на заборе, – и мать сначала проклинала «гнусного проходимца», желая ему заживо сгнить, а потом, когда тот, в ужасе отбиваясь, торопливо устремился ко входной двери, волочилась за ним по коридору, цепляясь за ноги и умоляя остаться и не губить ее. Он уже мечтал только об одном: вырваться на волю и больше никогда ничего этого не видеть и не слышать… Какое-то время после этого мать рыдала, лежа на полу, звонила по ночам, писала письма в палец толщиной, в которых грозилась самоубиться… Но недолго: в июне, когда в Москве еще не отцвела сирень, а Стася была, как всегда, отправлена в летний лагерь под Электросталь, у мамы приключился с кем-то новый ошеломительный роман – и все благополучно вернулось на круги своя.
В начале учебного года ее дочери были равнодушно возвращены дни рождения и художественная школа. Большего от жизни она в то время уже не ждала.
Едва начавшая взрослеть девочка с непривычным именем Станислава еще долго выискивала себе несчастья и втихомолку упивалась ими, не осознавая, что ежедневно походя пользуется редкими сокровищами, принимая их за обыденные детали своей неинтересной маленькой жизни. Например, в их странно огромной двухкомнатной квартире, когда-то даром полученной бабушкой «от работы», одна светлая и просторная комната безраздельно принадлежала Стасе, и имелись в ней две чудесные особенности. Первая – двустворчатая белая дверь – еще «родная», с середины пятидесятых годов, на которой периодически обновляли только краску, а восемь квадратов матового стекла никогда не трогали. Стекло, наверно, было каким-то особенным: если в комнате свет не горел, а в коридоре включали бра над телефонным столиком, то стеклянные квадратики выглядели совершенно как «лунный камень» в оставшемся от бабушки мельхиоровом перстне, так же таинственно переливались то желтым, то дымчатым, то сдержанно-голубым, изредка являя будоражащий оранжеватый отсвет… Когда мама иногда заикалась о том, что неплохо бы заменить наконец эту рухлядь, ее дочь каждый раз взрывалась приступом столь острого горя, что той приходилось недоуменно отступаться, – впрочем, особым эстетическим рвением хозяйка дома никогда не страдала. Напротив первой находилась вторая дверь – дверь как дверь, стеклянная, – но на балкон! Личный Стасин балкон! На который она могла теплыми вечерами невозбранно уносить свою кружку с какао на сливках, неторопливо пить его, глядя с шестого этажа на мирный зеленый двор, – и никто не мешал! По периметру балкона шли старые растрескавшиеся цветочные ящики с мертвой серой землей, но Стася-то отлично помнила, как в те, по ее разумению, далекие годы, когда она делила эту комнату с бабушкой, в ящиках с мая по сентябрь цвели изумительной красоты петуньи – от бледно-розовых – через малиновые и сиреневые – до ярко-фиолетовых и густо-лиловых! Когда она летом подходила к подъезду за ручку с кем-то из взрослых, то обязательно задирала голову, чтобы увидеть их замечательный балкон: на фоне серой, невыразительной кирпичной стены он выглядел чем-то вроде пестрой висячей клумбы и был один такой на весь двор! На ночь петуньи, как хорошие девочки, ложились спать, зато поднимали бархатные белые головки на лебединых шеях ночные цветы – душистого табака, и аромат их был одуряюще, чувственно великолепен, даже как бы немножко опасен. В жару балкон оставляли открытым, и Стася засыпала, как на райском облаке, все раннее детство! После бабушкиной смерти немедленно погибли и ее любимые цветы, до которых не было ровно никакого дела Стасиной матери, но – странное дело! – для девочки они почему-то остались живыми: казалось, она их даже почти видела, очень-очень боковым зрением, – но стоило ей повернуться (она иногда специально делала это резко, чтобы успеть догнать и поймать виденье), как яркие пятна непременно исчезали. Но они существовали где-то совсем близко – это было совершенно ясно. Ночью отчетливо пахло цветами табака – не так страстно и мощно, как раньше, а нежно и сглаженно, словно издалека. Все это Стася принимала как данность, без толики удивления или восторга. И простодушно зарисовывала так, как видела и понимала.
Фасадом их дом выходил на Щукинский лесопарк – через узкую дорогу, которую не раз случалось отчаянно перебегать под разъяренный рев мчащейся машины. Днем, полный детишек, отдыхающих и женщин с колясками, он был более или менее безопасен для детского досуга – разве что случайно укусит бешеная
