та была уже бесповоротно мертва – даже легкая пудра снежка, слетевшего с какой-то ветки, не растаяла на стеклистых, широко раскрытых глазах, неожиданно красивых на фоне темного, как древний череп, лица. «Помирать-то помирай, только карточки отдай», – эта новая поговорка последнее время вошла в большую моду, и по негласному закону карточки считались законной добычей того, кто первый обнаруживал их у погибшего, – чаще всего их носили во внутренних карманах во избежание никогда не исключенного грабежа. Бестрепетной рукой Лека расстегнула беличью шубку и действительно увидела торчащий из карманчика бумажный уголок. Она осторожно потянула за него: карточки! Оглянулась: в непосредственной близости никого, а те медленные закутанные фигуры, что бредут в отдалении, еще нескоро сюда доковыляют! Повезло! Она осторожно развернула добычу: две взрослые карточки и три детские! Желтые хлебные и голубые мясные! В начале месяца! И прикреплены тут неподалеку, в Соляном! И даже сегодня по ним еще ничего не выкупали! Счастье захлестнуло ее. Сунув пачку листков в карман, Лека двинулась было в сторону Соляного переулка… Там вроде тоже магазин неплохой, говорят, можно только часа четыре простоять – и дело в шляпе! Но понемногу пухнущие ноги бог весть от чего отяжелели еще больше, поневоле пришлось замедлить шаг. Остановившись у какого-то парадного как бы на отдых, Лека украдкой вытащила из кармана одну карточку и прочла нацарапанный карандашом адрес – улица Пестеля, у самого собора… Однажды во время воздушной тревоги Леку загнали в бомбоубежище, устроенное в каменном церковном подвале, – огромное, человек, наверное, на пятьсот. Там в тот раз почти никого не оказалось, и старенький священник приметил ее, подошел, дал крошечную серую просвирочку, погладил по голове: «Вот. Перекрестись и скушай, деточка…» Она тогда так и сделала, и сразу стало теплей и сытней. Сегодня незнакомый солдат, наверняка сам голодный, тоже подарил ей кусок хлеба по весу гораздо значительней, чем дневной паек. А эти трое детей и двое… нет, уже только один взрослый останутся вообще без еды на весь январь. Это значит, что если у них нет припрятанных запасов или ценностей на обмен, то до следующего месяца им не дожить. Никакими силами не дожить. И убьет их не Гитлер с его бомбами и снарядами, а она, Лека. Но ведь все же так делают! Все! Но тут же она очень ясно поняла, что тот священник бы так не сделал. И сегодняшний военный тоже…
Лека тоскливо посмотрела в сторону Соляного, но не свернула в него, а осторожно побрела по узкой тропинке среди желтых от выплеснутой мочи сугробов в сторону Литейного – туда, где в морозном пару возвышался покрытый инеем некогда величественный, как богатырь в шлеме, Преображенский собор. По счастью, вход в нужную ей парадную оказался с улицы: в чужие дворы куда как жутко было теперь заходить, не из страха перед всегда возможным на пути «хрусталем» – превратившимся в глыбу льда покойником, а потому что в темных даже днем подворотнях теперь запросто резали или грабили. И квартира находилась всего лишь на втором этаже, и толстая покатая наледь на ступенях была густо засыпана песком… Лека постучала о кружку для писем[14] кулаком в рукавичке – и почти в ту же секунду за дверью загремели замки и раздался взволнованный мужской голос:
– Ну наконец-то, Веруша! Я уже места себе не нахожу… – Дверь распахнулась, из тьмы сверкнули огромные и толстые, как две стеклянные полусферы, очки на изможденном лице. – Ой… Мальчик… Тебе кого?
До той секунды Лека не думала, что ей предстоит сообщить родным о смерти девушки, она лишь горевала, что придется расстаться с обретенным сокровищем, – но догадалась соврать на ходу:
– Я тут нашла карточки… на улице… с этим адресом… вот… И я не мальчик, я девочка. – Она неуклюже сунула бумажный комок в руку мужчине и хотела повернуться и уйти, как вдруг в коридоре выросла высокая женская фигура, с ног до головы закутанная в обгоревшее ватное одеяло.
– Солдат пришел, – произнес дрожащий старческий голос. – Хороший солдат.
– Не слушай ее, у нее с головой… не очень… – срывающимся голосом пробормотал мужчина. – Постой!.. Девочка, где… где ты их, эти карточки… Она… – Он не договорил, осекся.
– У Летнего лежит, у ограды, – вдруг отчетливо сказала старуха, но мужчина досадливо отмахнулся от нее:
– Идите в свою комнату, вас не касается…
– Да, у Летнего. Где ваза, – ничему не удивляясь, подтвердила Лека, круто развернулась и взялась за лестничные перила.
– Иди, солдат, ничего не бойся: пули мимо пролетят, – напутствовало ее дребезжание безумной старухи.
* * *
Четвертого апреля Лека осталась одна. Именно тогда, когда казалось, что самое страшное пережили. Нормы повысили. Кое-где на солнечной стороне пробивается первая травка. Скоро она подрастет, и ее тоже можно будет есть: все ж витамины. Она не вся подрастет – иногда ее, едва показавшуюся из земли, сразу выдирают с корнем и поедают на месте. Но не Лека – она все еще пьет с Шурой кофе по утрам, если повезет – с приятным соевым молоком, а вечером тетя приносит ей из госпиталя пол-литра чего-то отдаленно похожего на суп и кусочек «некарточного» хлебушка: у них там разработана хитрая система получения и дележа среди персонала «лишних» пайков – полученных на тех, кто без сознания или просто не успел умереть до утреннего отчета и умер сразу после, – а таких немало… Солнышко являет свой светозарный лик почти каждый день… Осаде конца не видно, и предстоит еще одна такая зима? Да когда это будет – после лета! Долгого, долгого сытого лета…
Примерно о том же думала, наверное, и Шура, идя хрустальным апрельским утром в недалекий Михайловский замок по знакомой гранитной набережной, оттаявшей и очищенной трудами сотен выгнанных на трудовую повинность женщин-дистрофиков, что целый месяц упорно долбили лед, сжимая неподъемный лом в покрытых цинготными пятнами руках. Но это позади. И даже можно расстегнуть пальто.
Когда начался привычный полуденный налет, Шура бросилась из канцелярии в палаты – как обычно. Она всегда безо всяких просьб помогала измученным сестрам и санитаркам переносить тяжелых раненых по лестнице в подвал – ведь каждые руки в такие минуты на счету. А страх давно отступил – все привыкли к тревогам, ведь так долго ничего ужасного в Михайловском замке не случалось… Когда Шура пробегала через бывший парадный обеденный зал – а ныне быстро пустеющую палату выздоравливающих, традиционно «своим ходом» покидавших ее под завывание сирен, на замок одна за другой упали две четвертьтонные фугаски, за пару секунд превратив в острый щебень северо-восточную часть старинного здания. Несколько десятков человек умерло разом, не
