доложу…
* * *
Она сама не знала, чего ждала. Вероятно, подспудно считала, что за пределами переживавшего род ночного кошмара Ленинграда военные части и тем более аэродромы по-прежнему выглядят так, как в красивых героических фильмах: чистая отглаженная форма, удобные светлые казармы, бравые командиры с ослепительными улыбками… Как Бернес в «Истребителях»… Или Шумский с Гариным в «Эскадрилье № 5»… Но летчиков как таковых – здоровых, не раненых – в БАО видели редко: они жили в помещениях своих эскадрилий и в батальон обслуги прибегали разве что тайком – попытаться наскоро соблазнить приглянувшуюся девушку-оружейницу или укладчицу парашютов… А тем было не до фронтовых амуров: их рабочая смена порой длилась до двадцати часов, летом они и спать ложились на траву невдалеке от самолетов, а во сне стонали от невыносимой боли в распухших руках, которыми набивали пулеметные ленты… Каждая из них ходила под ежеминутной угрозой расстрела: если, полумертвая от недосыпания, забудешь снять предохранитель, то оружие у летчика в бою стрелять не будет, пропадет и летчик, и – что считалось хуже! – самолет… Еле живыми добираясь порой до своей землянки и падая почти замертво на грязный соломенный тюфяк, они ухитрялись еще и пошутить перед тем, как забыться на час-другой: «Ничего… В масле и тавоте – зато в Аэрофлоте!»
А бойцы и младшие командиры ходили в линялых, кое-как заштопанных комбинезонах или гимнастерках не по размеру, мылись керосином, более или менее безуспешно борясь с завшивленностью, никто не балагурил и уж тем более на гармошке не играл, матерились, никого не стесняясь, и мужчины, и девушки постарше – причем так сложно и многоколенчато, что восемь изначальных простеньких слов тонули в бурном потоке ошеломительной, с ног сбивающей брани… Эти люди делали невозможное: под постоянными обстрелами, получая почти блокадный паек, – а летчикам под страхом трибунала запрещалось подкармливать своих техников и служащих БАО, – они умудрялись за одну ночь проделать в одиночку или вдвоем такой ремонт в хлам разбитого самолета, какой в мирное время в заводских условиях делали бы неделю целой бригадой. Если стояла зима, то техники, вынужденно работая с приборами голыми руками, лоскутья своей примерзшей к металлу кожи оставляли на деталях и обшивке… Но утром нельзя было ни сдать смену и пойти на перевязку, ни даже недолго поспать: уже возвращались с ночных полетов другие покалеченные машины… Младшие авиаспециалисты, в основном еще недавно девчонки лет восемнадцати-девятнадцати, похожи были на усталых сорокалетних женщин, все как одна курили махорку, чтобы прийти в себя, и заваривали, когда удавалось, чай настолько черный, что по цвету напоминал крепкий кофе. Но награды за героизм здесь полагались только постоянно рискующим собой летчикам: а в чем тут геройство, если просто самолет латаешь или героя патронами и бомбами обеспечиваешь? Никто и не ждал никаких медалей – не в лобовую же атаку ходили!
Лека прижилась в батальонном медпункте, где была разоблачена буквально в первую же минуту:
– Красотка какая, – встретила ее тогда на пороге веселая санитарка. – Где взял такую, Саныч? Отмыть немножко – и хоть сейчас в кино. Глазищи-то – луп, луп – ресницами…
– Он Валерка… – усомнился Саныч.
– Ну да… Валерия – полное имя… – промямлила Лека, видя, что не утаилась.
Периодически глупую девочку пытались с оказией отправить в тыл, – но пару раз она скрывалась сама, когда приходила и принималась сигналить машина, а потом ее уже стали прятать девушки-санинструкторы, понимавшие, что как сироте ей светит только детский дом, – а там уцелеть может оказаться даже сложней, чем у них в ближнем тылу – при деле и пищевом довольствии, на которое ее ухитрились окольными путями поставить. Валерка – так теперь звали ленинградскую девочку Леку – охотно помогала не знавшим отдыха медичкам: училась накладывать табельные шины, проверять повязки и жгуты, поила раненых чаем с водкой перед отправкой в медсанбат, а местный лазарет, расположенный в полуразбитом здании поселковой школы, с маленькой операционной для легких ранений и травм стал ей почти родным домом… Она сама подогнала под свой сверхмалый размер дареную старенькую гимнастерку, починила и перешила галифе, разрезанные на отправленном в глубокий тыл умирающем худеньком лейтенанте, обзавелась штопаным-перештопаным, но собственным халатиком и косынкой, на которую собственноручно нашила красный крест из обрезков кумача, – и он вдруг стал ко многому ее обязывать… Вскоре Валерка умела морфий с сульфаниламидом готовить к инъекции, подавая военфельдшеру уже готовый шприц, пытливо смотрела, как делают переливание крови через канюлю… Когда в лазарете появился немецкий трофейный «перистон» – синтетический кровезаменитель, именно Валерка больше всех о нем расспрашивала, вникая во все детали, и вскоре лучше врача знала, кому нельзя его переливать, и всегда узнавала у раненых, не больная ли печень… Ее хвалили за толковость и расторопность, а еще замечали особый, не всем данный Богом дар – исключительно легкую руку, умевшую унимать боль и прикасаться к ранам, не усиливая страданий…
– Пусть лучше Валерка… – иногда малодушно говорил какой-нибудь младший лейтенант перед перевязкой, – и взрослые послушно звали ее к пациенту, не зная, что его доверие – лучшая ей похвала.
Правда, Леку долго прятали от комбата – мрачного кривоногого майора, который о ней, конечно, знал, все порывался отправить восвояси и благополучно забывал, как только она выпадала из поля зрения. Но вскоре объявилась у Леки надежная защита в лице неожиданно оказавшегося интеллигентным и мягким человеком батальонного политрука, у которого, когда заболел отитом и ходил на уколы сульфидина, случилась робкая любовь в лазарете – с юной светленькой докторицей Светланой Васильевной, не успевшей окончить последний курс в институте, когда ее мобилизовали, назвали жутким словом «зауряд-врач» и отправили получать клиническую практику в боевых условиях.
Сначала политрук с красивой фамилией Введенский, высокий солидный человек с тонкими усиками и тремя квадратами в петлицах, лишь провожал бойкую девчонку серьезным глубоким взглядом – и сразу отводил глаза, безотчетно хмурясь и на несколько секунд темнея лицом. Лека, все больше отвыкающая от своего детского имени и врастающая в тощую шкуру расторопной всеобщей любимицы и помощницы Валерки, вскоре узнала от санинструкторов причину его неизбывной грусти и немногословия: в Ленинграде чуть ли не сразу же, при первом артобстреле, была убита десятилетняя дочка Введенского вместе с бабушкой – его матерью, а жена умерла давно, родами. Валерка так никогда и не узнала, была ли она похожа внешне на ту погибшую девочку, но то, что политрук каждый раз болезненно вспоминал ее, когда заходил в медпункт к Светлане Васильевне, не вызывало сомнений. И это, конечно, не Валерке, а каким-то образом своей мертвой дочурке, но через другую, живую девочку стал он со временем приносить то кубик
