синеватого сахара, то круто посоленную черную горбушку, то даже выловленный из своего командирского котелка волокнистый кусочек неизвестного мяса… Странным, словно бережным жестом он каждый раз дважды гладил ее по челке, как коня, и сразу уходил в процедурную, откуда уже через минуту доносилось его ласковое бурчание и сдержанный смех докторицы.
Однажды Валерка, принимая очередной подарок, осмелилась спросить Введенского, как его зовут, и он, не чинясь, просто ответил: «Алексей Михайлович», – как в мирное время, и она вдруг непринужденно брякнула:
– Спасибо, дядя Леша! – лизнула полученный сахар – и испугалась: какой он ей дядя Леша, он же политрук!
Но Введенский не обиделся, а наоборот, белозубо улыбнулся на миг и вместо двух раз погладил ее трижды. И с тех пор они стали понемногу разговаривать, Валерка осмелилась без подробностей рассказать про гибель тети и свой побег от угрозы детдома. Политрук сдвинул было брови, но вдруг, помолчав, сказал:
– Правильно сделала, – и не стал объяснять почему.
Она, помявшись, сообщила ему и о том, каким образом лишилась родителей, внутренне переживая, как он отнесется к тому, что она – дочь ссыльных, но дядя Леша вдруг снова коротко сверкнул улыбкой и сказал:
– Хорошо, что ты не пыталась меня в этом обманывать…
Обманывать? Валерка твердо знала, что это попросту невозможно, – не потому, что он, человек взрослый и опытный, неминуемо распознает ее неумелую детскую ложь, а смутно чувствуя, что язык не повернется соврать именно ему. Как отцу – и с маленькой, и с большой буквы, который все равно увидит ее насквозь, – и не накажет, а расстроится, что гораздо хуже… И вот она уже с волнением ждала его приходов, даже иногда наивно прихорашивалась в те часы, когда он обычно заходил, – во всяком случае, лишний раз умывала лицо и по примеру санитарок пощипывала себя за щеки. Введенский всегда припасал для нее не только подарок (теперь не всегда съестной: однажды он протянул ей новые вязаные носки, добытые, видно, в соседней деревне), но обязательно и доброе, ободряющее слово, и скупую отеческую ласку…
В тот памятный день политрук, торопившийся куда-то по делу, буквально на секунду заскочил к своей Светлане с крошечным букетиком мятых ромашек. Тут из процедурной высунулась краснолицая санинструкторша Катька и крикнула пробегавшей мимо легконогой Валерке – благо та была на побегушках у каждого желающего:
– Опять Соколов про перевязку забыл, слетай за ним – мухой!
И девочка, развернувшись на бегу, понеслась в обратную сторону, выскочила из лазарета и дунула в сторону аэродрома искать непутевого техника.
Она пробежала лишь метров двести, когда раздался знакомый нарастающий свист – и земля сотряслась от взрывов: начался очередной обстрел аэродрома. Валерка привычно повалилась на землю и в перерывах между двумя ударами глянула на каменное здание лазарета, в глубоком подвале которого часто приходилось прятаться от бомб и снарядов. Прямо у нее на глазах оно вдруг вздрогнуло и, как ей показалось, медленно и бесшумно обвалилось, превратившись в странно невысокую горку кирпичей… Себя не помня, зная только, что дядя Леша сейчас там, а значит, и она должна быть рядом, девочка бросилась под обстрелом к остаткам лазарета – и в том месте, где раньше была входная дверь, среди камней и щебенки увидела торчащий носок хромового командирского сапога. Ни о чем не думая и ничего не боясь, – потому что это же другие погибают, а она никогда не умрет, – Валерка принялась разгребать горячие острые обломки кирпичей и цемента голыми руками, не замечая, что в лохмотья разрывает себе еще нежную кожу и мясо, не чувствуя боли, отирая так и струившийся пот – но лишь размазывая кровавую грязь по своему отчаянному лицу. Наконец, она откопала его – на вид совершенно целого, с неровно бьющимся сердцем и потеками крови, проступающими на лице сквозь толстый слой извести и крошки, – и, напрягаясь так, что живот, казалось, сейчас лопнет и кишки выпадут, потащила прочь – то за ремень, то за воротник, неведомо куда, – но вдруг кругом затихло, и к ним со всех сторон уже бежали люди…
С того дня комбат перестал смотреть на Валерку волком, а, послушав добрых людей, представил к медали «За отвагу». Шутка ли – рискуя жизнью, она спасла политрука Введенского – и никто не знал, что в те страшные минуты она спасала на самом деле не его, а себя: нечто очень ценное в ней самой погибало вместе с ним под руинами… Его, сильно контуженного, но и только, отправили в полковой медсанбат. Но все остальные, кто находился в лазарете в тот час, погибли на месте: и недосостоявшаяся любовь его, Светлана, и два юных санинструктора, и санитарки, и пациенты. Не выжил никто. Вообще, вокруг регулярно гибло много знакомых Валерке людей: постоянно убивало техников и оружейников на аэродроме; прямым попаданием уничтожило зенитный расчет; крупный осколок, залетевший в штабной блиндаж, махом снес голову молодой переводчице; при бомбежке смертельно ранило в живот красивую, как артистка, корреспондентку газеты, уже садившуюся в «эмку», чтобы уезжать обратно в Ленинград… Там, в городе, умирали не так: трупы на улицах были просто «хрусталь» или «пеленашки», они как бы утрачивали со смертью право называться людьми, а мертвую тетю Шуру Лека так и не видела. Но здесь, на аэродроме, смерть не обезличивалась так пугающе, и, кроме того, оставались какие-то силы на глубокую черную скорбь, почти утраченные в Ленинграде. И только теперь, на войне, сердце начало по-настоящему спасительно каменеть.
В конце лета на аэродром вдруг приехал невероятно важный дивизионный комиссар, и Валерке велели на всякий случай ему на глаза не попадаться: мало ли, увидит ребенка да и озвереет, прикажет убрать немедленно – и куда денешься. Но он сам зачем-то сунулся в палатку нового лазарета, и первым человеком, испуганно вскочившим с табуретки ему навстречу, оказалась именно Лека, как раз успевшая приладить к выстиранной гимнастерке свою новенькую медаль.
– О… – удивился дивизионный. – Какой тут боец у вас! Ты кто?
– Воспитанник батальона Валера Воронец! – звонко отрапортовала девочка, вскинув руку к пилотке.
– Хм… Смышленый, видать, паренек, – одобрительно кивнул комиссар. – За что награжден медалью?
– За спасение раненого политрука Введенского под обстрелом, – бархатно подсказал из-за спины кто-то местный из сопровождающих.
– Ого! – Начальство строго обернулось: – Воспитанника оформить как положено! Чтоб не подпольно он у вас тут находился, а по всей форме!
Вскоре после этого Валерка неожиданно обрела официальный статус в батальоне, а документы на нее, как и раньше представление к награде, в штабе заполняли, от греха подальше старательно избегая склонения имени и фамилии. И было ей по этим документам полновесных тринадцать лет – записывали-то
